Стынет вино полынное

Давным-давно, так давно, что ныне живущие уже и не узнают точно когда, проживало на берегу соленого горного озера гордое племя Быйгу. Правил им молодой и решительный Алсейит-бий. Лучше своих предшественников хранил он мир с соседними племенами и к хану на рожон не лез. Умел договориться бий с каждым наместником, но и голову склонять не торопился. За что в народе был прозван Тенсалмаком. А кенешчи его были двое — Барсбек и Айтентек. Муж и жена, равные бию по уму и отваге. Никто не знает откуда пришли эти двое, но были они красивы и статны, мудры и умелы в бою. Барсбек был так силен, что мог пересекать бурный горный поток, погрузив на каждое плечо по годовалому жеребцу. А стрелы Айтентек даже в самый сильный ураган попадали в цель с расстояния в целый чакырым! Стали они побратимами после первого боя с племенем Сайгу, где показали себя умелыми воинами. Алсейит говорил, что без этих двоих не стал бы достойным бием. Барсбек хранил его от безрассудства, Айтентек — от сомнений. А люди верили, что сам Тенгри, небесный хан, направляет их и вместе они приносят удачу не только бию, но и всем его людям.

Когда родился у бия первенец, пообещал он Барсбеку и Айтентек, что станет его сын старшим братом их ребенку. Коли мальчик у них родится — воином и мужчиной быть научит, а коли девочка — станет ее защитником. Алсейит шутил:

— Побратимами мы стали, а можем и родственниками стать, если дочь родите!

Через два года у Барсбека и Айтентек родилась дочь — назвали ее Албасулуу. Праздновали так, что на другом берегу было слышно! Бий даже своему первому сыну так не радовался. Да недолго длилась его радость. Пропали верные Барсбек и Айтентек в горах, отправившись однажды на охоту. Алсейит сам водил отряд, пока не понял, что ищет не людей, а след судьбы. Их дочери тогда исполнилось шесть лет и пришлось ему самому ей отцом сделаться. Взял бий девочку в свою семью, а на ее семнадцатую весну задумал и вовсе невесткой сделать, коли она не найдет до того парня по сердцу.

Жила дочь Барсбека и Айтентек в бийском доме и воспитывалась вместе с первенцем бия. Кангелды души не чаял в названной сестрице да все поглядывал строго на парней, что заглядывались на нее. Была Албасулуу лицом светла, что луна, и характером покладиста. Огненные волосы ее было видать издалека, а глаза красавицы искрились как расплавленное золото под солнцем. Бывало на празднике весеннего солнцестояния заведет песню ангельским голосом, и так сладко и тревожно в груди станет, что сердце вот-вот выпрыгнет. Не ровен час опередят бийского сына джигиты племени!

Переживал бийский сын, да все напрасно — видела Албасулуу лишь его одного. Кангелды был ей другом и братом, защитой и опорой с малых лет. Учил ее держаться в седле, обращаться с кинжалом и стрелять из лука. Говорил, коли рядом его не окажется, должна она уметь за себя постоять. Девушка считала, что не было в том нужды, да небо по-своему решило.

Одним весенним вечером приехал к стойбищу наместник ханский с камчой в сапоге. Сказал, что мимо проезжал — решил уважить бия Алсейита да разузнать какие нынче дела делаются на озере горячем. Недолюбливал бий жадного до власти наместника, но скрывал это умело. Пригласил к себе почетным гостем. Да только юный Кангелды не смог укрыть ни от кого неприязни своей.

Когда послышался топот копыт и прямо перед гостями появилась Албасулуу на вороном коне, наместник и его спутники так и ахнули, ослепленные огненноволосой всадницей. Глаза наместника загорелись алчностью. Все знали, что тот ради выслуги искал прекрасных дев и дарил хану, как породистых кобылиц.

Не представив гостям красавицу, бийский сын схватил ее коня под уздцы и поспешил увести от посторонних глаз. Стерпел наместник ханский да обиду затаил. Улыбаясь бию, зашел в главную юрту, принял пиалу с кумысом из рук хозяина, отведал мяса первым. И все поглядывал с ухмылкой на молодого Кангелды.

Вдруг посреди пиршества забегали бийские люди с криками, заржали беспокойно лошади, потянуло дымом — загорелась дальняя юрта! Люди помчались тушить во главе с Кангелды. Гости тоже поспешили помочь, не жалея рук и одежд.

В суматохе не заметил никто, как человек в черном бросил связанную девушку поперек седла и ускакал в ночь. Только огненные косы сверкнули из-под мешка, натянутого на голову живой поклажи.

Наутро бийский сын поднял отца ни свет ни заря, обвиняя гостей вчерашних в похищении названной сестры.

— Сын мой, худой мир все лучше доброй войны. Да и нет у тебя доказательств. Наместник-то никуда не убежал и люди его здесь.

Пустился в погоню Кангелды. Три дня и три ночи скакал он вместе с другими джигитами по округе, но не нашел и следа сестрицы. Вернулся он домой, а наместника и след простыл. Да пошла молва от юрты к юрте, что своей волей ушла Албасулуу, раз не смог отыскать ее даже жених. Но были те, кто пенял бию на трусость, на то что дочь приемную так просто отпустил, оскорбление оставил безнаказанным. Кангелды послушал и не сдался…

Албасулуу очнулась утром на привале. Сопровождающие позаботились о ней — тепло одели и накормили. Обещали замужество и сладкую жизнь под крылом великого хана. Не умела кроткая красавица ни быстро бегать, ни драться на кулаках, как ее мать. Потому решила она доехать до места и попросить хана о милости, раз она уже обещана другому.

Когда прибыли к хану, он тоже встретил ее приветливо.

— Прости, великий хан, но не могу я стать тебе женой, — учтиво сказала девушка. — Другому уже обещана и только он в моем сердце.

Хан не стал неволить красавицу дал ей три дня на раздумья, пообещав отпустить, если не захочет остаться. Девушка стала почетной гостьей в его дворце. Отдыхала у фонтана вместе с ханскими женами, играла с их детьми, а пением ее восхищался весь двор, включая хана. Сожалели жители дворца о том, что придется отпустить восвояси ту, что могла бы стать необыкновенным украшением для их правителя.

На третий день прибыл наместник — троих лошадей загнал, так спешил. Дворец переполошился, узнав, что сын быйгинского бия собрал целое войско и идет войной на хана, сметая на своем пути крепости и заставы. Приказал разгневанный хан запереть Албасулуу, как пленницу, да ушел на срочный военный совет.

Она уже потеряла счет дням, когда пришли два воина и выволокли ее во двор, где звенел фонтан и пели птицы в цветущем урюке. Поспешно войдя следом, хан лично поднес Албасулуу маленький дастархан с резными ножками, на котором стояло покрытое красным шелком блюдо. Сдернув ткань, хан горько усмехнулся. На серебряном подносе покоилась голова Кангелды. Лицо его было будто живым, лишь очень бледным, а вместо длинных черных кос на голове топорщились клочки коротко остриженных волос.

Албасулуу отпрянула, упала на каменную дорожку и закричала не своим голосом, словно раненный як. В тот же миг хан опрокинул поднос и голова воина покатилась по траве, глухо ударившись о дувал. Девушка скрутилась на земле, как побитая собака, обхватив голову руками и заходясь диким плачем. Хан схватил ее за лодыжку и потащил ближе к стене. Она брыкалась, проклинала и умоляла, но обиженный и обозленный мужчина был непреклонен. Схватив девушку за волосы, он заставил смотреть на отрубленную голову ее любимого. Мир вокруг нее померк, сузился до чудовищного гула в ушах и ритмичных толчков.

Албасулуу очнулась в том же дворике, лежа на траве. Солнце все еще пекло, фонтан звенел прохладой и птицы пели в урюке, и пчелы деловито жужжали. Она решила, что видела лишь страшный сон. Что уснула в живописном месте, разомлев от жары. Что скоро хан даст ей свое разрешение покинуть дворец и отправиться навстречу любимому Кангелды. К хрустальному озеру, горной прохладе, запаху весны и костров…

Сев и прислонившись к спиной к стене, на расстоянии вытянутой руки она увидела отрубленную голову, облепленную мухами. Глаза ее расширились и сердце на мгновение остановилось. Тяжелый запах ударил в нос и из желудка выплеснулась зеленая горькая жидкость. А когда она увидела под задранным подолом свои окровавленные бедра, черный ужас застил разум. Забившись в угол, девушка начала истошно вопить, рвать на себе волосы и одежду.

Лишь к вечеру она выдохлась. Сидела, обхватив колени руками, и покачивалась, монотонно подвывая. За стеной ругались женщины, требуя выгнать из дворца обезумевшую чужачку, которая своим воем не давала детям спать.

Ночью пришли двое стражников и, схватив ее под руки, повели куда-то. Казалось шли целую вечность вдоль высоких стен, а когда остановились у огромных ворот, ей связали руки за спиной, накинули мешок на голову и, перекинув через седло, как тюк, повезли в холодную темноту.

Наконец, сняв с лошади, девушку бросив на голые камни, стражники еще долго спорили стоит ли и им воспользоваться ею, раз уж хану она теперь не нужна. Но суеверные решили, что с обезумевшей лучше не связываться, вскочили на коней и ускакали прочь. Только черное небо и мириады звезд на нем остались до утра, но и их она не увидела.

Утром изгнанница решила, что лучше умереть в этой пустыне среди полыни, что не горше ее слез. Лежа на камнях со связанными руками и спрятанной в душный мешок головой, она чувствовала, как один за другим жаркие дни сменяют холодные ночи. Смерть не приходила — ни от отчаяния, ни от диких зверей, ни от голода, ни от холода.

Долго ли она лежала так под открытым небом, обдуваемая сухими ветрами и омываемая редкими дождями, но путы на ее руках однажды ослабли. Сняв мешок с головы и с трудом сев, Албасулуу увидела, что оборванный и грязный, когда-то белый койнок топорщится на круглом животе. Отложив думы об этом на потом, она встала и отправилась на восток...

Брела она по зеленым ущельям и через заснеженные перевалы, днем и ночью, не зная отдыха, без еды и воды. Наконец, увидев перед собой горячее озеро и белые юрты у подножия гор, она упала ничком и заплакала, целуя родную землю.

Но Алсейит-бий не принял ее, обвинив в предательстве и сговоре с врагом. Он в ужасе смотрел на ее живот, в котором рос ребенок ханских извергов. Ни слова не хотел он слышать от предательницы, чуть было не погубившей племя. Не мог найти в себе сил посмотреть в золотые глаза, ради которых погиб его Кангелды. Было ему совестно, что сам ни поддержал сына, ни отговорил. Что после, для спокойствия племени, договорился о мире с ханом, выплатив двойную дань. В глазах многих он стал трусом, но не позволил своим людям и дальше умирать за чью-то детскую любовь. Албасулуу рыдала и ползала в ногах у бия, но тот остался непреклонен.

— Не виню тебя, атаке, и прощаю, — тихо всхлипывая проговорила изгнанница. — И ты прости меня за беспомощность мою.

Приемная мать, рыдая, повела ее прочь с глаз бия. От нее Албасулуу узнала, что братья Алсейита использовали похищение, чтобы настроить Кангелды и соседние роды на военный поход. Но отряд отчаянного бийского сына разбили в горах еще вначале пути. Голову Кангелды отрубили, отрезав черные косы, бросили в мешок и отвезли к хану. Тело же отправили отцу с выжившим воином, чтобы тот рассказал бию, как умер его старший наследник.

Выйдя из когда-то родного айыла, Албасулуу отправилась на берег озера, туда, где стояли два балбала, установленные бием — память о Барсбеке и Айтентек. Дочь не стала жаловаться на свою судьбу и, попрощавшись, отправилась к красным ущельям. Днем она смотрела на склоны, будто облитые кровью, а по ночам на небо. Как по звездному полю безутешный Уркер гонится за Жети каракчы, а те ночь за ночью безуспешно подкрадываются к Кичи жетиген, чтобы украсть ее лошадей, привязанных к Кут жылдыз.

Живот Албасулуу рос и однажды ночью под светом безразличных звезд появился ребенок. Крошечный мальчик со смуглой кожей и черными волосами. Душа несчастной матери затрепетала, но чем дольше она смотрела на хныкавшего младенца, тем отчетливее видела в нем жестокого хана. Ни приложить к груди, ни бросить в горах ребенка она была не в силах. Под утро Албасулуу решила уйти вслед за любимым.

Шагнув в пропасть с высокой скалы с кричащим младенцем на руках, она ощутила будто этот полет очищает ее саму и ее дитя, зачатое в грязи и насилии. Ударившись о камни, Албасулуу уснула. И в этом сне она снова видела низкое синее небо, чувствовала запах весенней травы и костров. Ждала встречи с Кангелды на берегу соленого озера и пела песни, позабытые в долгом пути.

Открыв глаза, она увидела скалы, позолоченные рассветом. Аромат полыни защекотал в носу, а до слуха донесся тревожный клекот шумкара. На груди ее, придавив сердце неподъемной виной, лежал холодный младенец, будто высеченный из серого камня.

Еще несколько дней она не могла подняться, но сердце ее все так же билось, не заслуживая радости ни материнства, ни искупления. Но наконец восстав, она закопала тело ни в чем не повинного сына под горой у звонкого ручья и снова отправилась в путь.

Придя к дворцу хана, Албасулуу представилась и потребовала проводить ее к правителю. Но грязную оборванку и за ворота не пустили, закидав камнями. Она ушла, и в ту же ночь люди слышали за дувалом пение. Будто прекрасный ангел сошел с небес и пел прекрасную песню о любви. В ту ночь наложницам и женам хана снилось, как их душат золотые лисы, а на утро всех наследников обнаружили мертвыми — дети задохнулись во сне. Во дворце несколько дней стоял скорбный вой, который стал сладкой песней для Албасулуу. Найти виновных не удалось и хану сказали, что это проклятье. Сообщили, что перед этим стражники видели у ворот грязную оборванку с желтыми волосами, что представилась Албасулуу и попросила впустить ее. Но хан не поверил, что та могла выжить в пустыне. Когда наследников похоронили и отзвучали последние молитвы, она явилась хану в ночи.

Восседая на замершем и перепуганном правителе, Албасулуу предложила взять ее в жены. Он рвался изо всех сил, но тело его не двигалось. Он кричал во все горло, но не мог издать ни звука. С первыми лучами солнца она ушла, оставив хану страх перед кошмарами.

Каждую ночь стало приходить к нему чудовище. Оно садилось ему на грудь и пело прекрасным девичьим голосом, предлагая себя. На третью ночь хан уже не мог сомкнуть глаз, в ужасе ожидая демоницу.

С каждой встречей она становилась все уродливее: рост ее увеличивался, огненные волосы чернели, конечности удлинялись и темнели, золотые глаза на бледном лице становились все больше. А от прекрасного имени в хрипах хана осталось лишь искаженное, как она сама, «Албасты» — душительница. Только голос ее все еще был прежним — нежным колокольчиком в утреннем просторе.

На девятую ночь хан сумел сбросить чудище и, выскочив из своих покоев, побежал во двор. Она шла следом, неотступная, как сама судьба. Забравшись на самую высокую башню, хан попытался спрыгнуть, но длинная почерневшая когтистая рука схватила его за шиворот и поволокла обратно во дворец.

— Ты не умрешь, суженый мой, — сладко пела демоница. — Не по своей воле…

Караульные видели лишь обезумевшего правителя, молча метавшегося по дворцу в одной рубахе. На утро поползли слухи о том, что хан одержим. Позвали лекаря и муллу, но молитвы утешали хана лишь днем. По ночам он все так же просыпался от удушья и сладкого голоса, предлагавшего себя в жены. Порой чудовище уступало хану пару ночей на передышку, но неизменно возвращалось.

Годы шли, дворец жил своей обычной жизнью, принимал послов, справлял праздники и вершил суды, но детские покои оставались пустыми. Ни один сын и ни одна дочь хана не доживали до третьей ночи, оставляя род его без продолжения. Жен отправляли рожать в родительский дом или подальше от дворца, но дети неизменно гибли во сне, а матери нередко сходили с ума, увидев рядом белого демона с черными волосами и горящими золотыми глазами.

Хан старел медленно, но все же и его волосы побелели, руки ослабли, тело стало тяжелым и больным. Он не раз думал о смерти и искал к ней короткий путь, но всякий раз, его останавливала длинная черная рука. Он должен был прожить отпущенные ему годы до конца.

Даже на смертном одре албарсты не оставила хана. Собрав остатки сил, он заговорил с ней хрипло и тихо, не открывая глаз от ее бледного лица.

— Ты так ничьей и не стала, — сказал он. — Так и останешься вечной невестой…

Албасты смотрела, как жизнь покидает его тело. Когда связь, годами державшая ее рядом с ханом, исчезла, она ушла прочь. Это полынное вино давно остыло, но горечь никуда не делась.

Сотни лет бродит она по долинам и перевалам. Золотые огни ее глаз погасли, оставив черные провалы глазниц, а сладкий голос пропал за исчезнувшим ртом.

Иногда под покровом ночи высокая белая фигура заходит в села и посещает юрты, где женщины рожают в муках, где дети бьются в лихорадке. Чтобы еще раз увидеть в их личиках своего сына. Видят ее лишь те, кто столкнулся с утратой близких. Те, чья душа раскололась и впустила тьму...