Сублимация

ГЛАВА 1

Туфля скользнула по обледенелой ступеньке, чуть не роняя меня на перрон. Рука инстинктивно вцепилась в холодный поручень, и я рывком втащил себя наверх. Чемоданчик врезался в дверной косяк с глухим стуком, содрав ещё один слой кожи с костяшек. Я выругался сквозь зубы и дёрнул его сильнее, почти вываливаясь в вагон. Проклятая ручка впивалась в ладонь — дешёвая подделка под кожу, купленная ещё до того, как всё пошло к чертям.

До того, как я сам пошёл к чертям на это дно.

Позади всё ещё слышалась перебранка — проводник ругался с кем-то из пассажиров. Грубые голоса, злость. Меня это не смутило. Времена сейчас нелёгкие, а люди становятся всё злее... В моей сфере это не к добру.

Вагон встретил меня запахом старости и чужих жизней. Табачный дым въелся в обивку так давно, что стал частью самой ткани, смешиваясь с чем-то кислым — то ли прокисшим пивом, то ли потом. Я поморщился, но не удивился.

Что я ожидал? Министерство здравоохранения отправляет провинившихся в задрипанные городишки на провинциальных поездах. Никаких первых классов. Никакого уважения.

Сукины дети! Ну попадитесь вы мне ещё раз, ублюдки!

Я потащил чемоданчик по узкому коридору. Ругательства крутились в голове, как заезженная пластинка. Старик Харрингтон с его жирным самодовольным лицом, когда читал мне нотации, стоя за полированным столом. Коллеги, которые смотрели на меня, словно я был ничем — дерьмом, а может трупом, до которых они привыкли за годы работы. Этот хлыщ Дэвис, который не мог заткнуться, который обязательно должен был сказать роковые слова вслух, ещё и на глазах у всех.

«Доктор Бреннан всегда был так уверен в своих диагнозах. Жаль, что мистер Торнтон не разделяет его уверенности. В любом случае, мёртвым это сложно понять и осознать».

Пошёл ты, Дэвис, подонок и сволочь! Почему же мать не выбросила тебя когда ты родился? Конечно пришлось его ударить. Только один раз, но этого уже хватило.

Блять! Я ещё им всем покажу.

Пустые слова. Я сам знал, что они пустые. Показать что? Что я не конченый неудачник, который убил пациента из-за собственной невнимательности? Что я достоин вернуться в столицу? Что я не заслуживаю быть выброшенным в какую-то дыру на краю света?

Всё это было ложью, и я знал это.

— Эй, ты! Подвинь, что ли!

Я поднял глаза. Передо мной стоял мужчина средних лет — рыхлое лицо, дорогое пальто, в петлице которого торчал увядший цветок. Он загораживал проход, и за его спиной хихикала женщина. Молодая, слишком молодая для него. Яркая помада, декольте, в которое она явно вложила больше денег, чем мозгов. Она вцепилась в его руку и смотрела на меня с той насмешливой жалостью, которую женщины приберегают для неудачников.

Не его жена. Точно не жена. И повезёт, если у него нет жены, уверен, такого она бы не заслуживала.

— Я сказал, подвинься, — повторил мужчина раздражённо и толкнул меня в плечо.

Не сильно. Но достаточно.

Злость внутри меня щёлкнула.

— Идите нахуй, — выплюнул я, глядя ему прямо в глаза. — Коридор не ваша спальня, так что валите отсюда.

Женщина ахнула, прикрыв рот рукой, но в глазах у неё плясали искорки веселья. Ей нравилось. Мужчина потемнел лицом, сделал шаг вперёд, но потом, видимо, разглядел что-то в моём выражении — то ли отчаяние, то ли готовность вцепиться в горло первому, кто попадётся под руку. Он отступил, буркнув что-то невнятное, и потащил свою спутницу дальше по коридору.

Она оглянулась через плечо и улыбнулась мне. Снисходительно. Как улыбаются придурку, который доставил минутное развлечение.

Шлюха. Как и большинство.

Слово всплыло само, горькое и злое. Я поймал себя на этой мысли и поморщился.

Когда я успел стать таким? Когда начал думать о женщинах так, словно они все одна на одну? Словно каждая из них — это Элеонора, которая смотрит на меня с тем же разочарованием, с той же усталостью.

«Ты ничего не чувствуешь, Элиас. Ты просто бесчувственный неудачник».

Может, так оно и было.

Я оттолкнулся от стены и поплёлся дальше. Чемодан волочился за мной, стуча по полу вагона, и этот звук казался слишком громким, слишком навязчивым. Купе шесть... Наконец нашёл. Дверь была приоткрыта.

Внутри уже кто-то был.

Я замер на пороге. Первое, что ударило в нос — запах алкоголя. Резкий, едкий, перебивающий даже вонь вагона. На нижней полке лежала бесформенная фигура, укрытая пледом с головой. Только ботинки торчали из-под края — грязные, стоптанные. На складном столике у окна стояла бутылка. Наполовину пустая. Дешёвый коньяк, судя по этикетке.

Прекрасно. Просто чертовски прекрасно. Обожаю общаться с пьяницами и терпеть их вонь…

Я втащил чемоданчик и сумку внутрь и с грохотом захлопнул дверь. Фигура под пледом даже не шевельнулась. Либо он крепко спал, либо был в отключке. Второе казалось вероятнее.

Я посмотрел на верхнюю полку — узкую, жёсткую, с выцветшим матрасом, который наверняка не стирали с прошлого века. Потом на нижнюю, занятую пьяницей. Потом снова на верхнюю.

Конечно! Кто бы сомневался.

Я закинул чемоданчик наверх, едва не уронив его себе на голову, и полез следом. Матрас оказался ещё жёстче, чем выглядел. Пружины впивались в спину даже сквозь пальто. Я лёг, уставившись в потолок — там расползалась ржавая трещина, похожая на реку на карте. Или на шрам.

Запах алкоголя стоял в воздухе, густой и тяжёлый. Он забивал всё остальное, проникал в лёгкие, оседал на языке. И с каждым вдохом что-то внутри сжималось, словно затягивалась петля.

Я закрыл глаза, но темнота не помогла.

Вместо неё всплыл кабинет Харрингтона. Тяжёлая дубовая мебель, портреты прежних министров на стенах, запах полироли и сигар. Я стоял перед его столом, а он сидел в своём кожаном кресле, откинувшись назад, сложив пальцы домиком. И говорил. Говорил так, словно я был не человеком, а досадной ошибкой, которую нужно исправить.

«Ваше поведение неприемлемо, доктор Бреннан. Рукоприкладство в стенах министерства — это не просто нарушение этики, это преступление. Вы понимаете, что я мог бы лишить вас лицензии прямо сейчас?»

Я молчал. Что я мог сказать этому подонку?

«Но... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — учитывая ваш прежний послужной список, я готов дать вам шанс. Один. Последний».

И тогда он рассказал про городишко. Про шахты под ним, про странные смерти, про то, что мне нужно разобраться. Или исчезнуть в забытьи и сдохнуть нищим в подворотне.

Вокруг стояли другие врачи. Дэвис ухмылялся, прикрывая рот рукой. Кто-то качал головой, кто-то просто смотрел с жалостью. Как на падаль.

Я сжимал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, чуть ли не прорезая кожу до самой крови.

Дерьмо. Все они — гребаное дерьмо из-под ногтей ассенизатора.

Но самое страшное было не это. Самое страшное — где-то в глубине, за всей этой яростью и ненавистью, тлела крохотная искра правды.

Я действительно убил мистера Торнтона. Я облажался. Перепутал симптомы, поставил неправильный диагноз, и человек умер. Может, не сразу. Может, его можно было спасти, если бы я не был таким самоуверенным придурком. Если бы я остановился и подумал. Если бы я хоть раз за последний год сделал что-то правильно.

Но я не сделал.

Поезд качнуло, и скрип колёс заполнил тишину купе. Где-то под пледом пьяница застонал и перевернулся на другой бок. Бутылка на столе звякнула о край.

Либо справишься, либо лишишься лицензии.

Я усмехнулся — сухо и зло.

Какая разница? Лицензия, работа, репутация — всё это уже мертво. Я просто ещё не признался себе в этом.

Но я должен им показать, должен доказать себе. Они все ещё пожалеют.

Даже если мне придётся сдохнуть в этом задрипанном городишке, чтобы доказать это.

Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат от усталости. Нужно было хоть немного прийти в себя. Поезд уже набрал скорость — мерный стук колёс, покачивание вагона успокаивали. Я спустился с верхней полки, стараясь не греметь, хотя пьяница внизу вряд ли что-то услышал бы.

Сиденье напротив оказалось свободным. Я опустился на него и достал из сумки термос — единственную вещь, которую Элеонора не забрала. Серебристый, с вмятиной на боку. Я помнил, как получил эту вмятину — уронил его в больнице во время ночного дежурства, когда засыпал на ходу. Она тогда смеялась, говорила, что это придаёт ему характер.

Теперь он просто напоминал, что всё когда-то было по-другому.

Я открутил крышку. Горячий пар ударил в лицо, принося с собой запах крепкого чая. Налил в жестяную кружку, которая служила крышкой. Чай был горький, без сахара — именно таким, каким я пил его последние месяцы. Сахар делал его слишком мягким, слишком похожим на заботу. А мне не нужна была забота. Мне нужна была горечь.

За окном медленно проплывали заснеженные поля. Бесконечные белые пространства, прерываемые чёрными полосками голых лесов. Снег лежал толстым слоем, и казалось, что мир накрыли саваном. Никаких красок. Только белое и чёрное. И серое небо, давящее сверху, словно крышка гроба.

Я отхлебнул чай, обжигаясь, и посмотрел на пейзаж. Деревья мелькали одно за другим — скелеты, протягивающие голые ветви к небу. Будто просили о чём-то. Или предупреждали.

— Господи, — пробормотал я вслух, просто чтобы нарушить тишину. — Хочется спать. Или курить. Нет, курить ещё больше. Поспать, как всегда, не получится...

Голос прозвучал хрипло, чужо. Я поставил кружку на столик и полез в карман пальто, нащупывая знакомую форму пачки. Достал — мятая, потрёпанная, углы стёрлись. Открыл

Внутри было две сигареты.
Две сраные сигареты на всю дорогу. Что может быть хуже?

Я уставился на них, и что-то сжалось в груди. Хотелось вытащить одну прямо сейчас, прикурить, затянуться так глубоко, чтобы дым заполнил лёгкие до самого дна. Чтобы хоть на минуту перестать думать. Но я знал себя. Если выкурю одну сейчас, то вторая не продержится и часа. А потом что? Потом снова этот зуд под кожей, желание, которое не заглушить ничем.

— На чёрный день, — сказал я сам себе и сунул пачку обратно в карман. — Приберегу на действительно чёрный день.

Хотя, если честно, разве этот день не был достаточно чёрным?

Мои пальцы нащупали в кармане что-то ещё — сложенный лист бумаги. Письмо. То самое письмо, которое Харрингтон вручил мне в конце нашей... беседы. Я даже не читал его толком, только пробежался глазами.

Может, стоит освежить в памяти, куда именно меня отправили и зачем?

Я достал письмо и развернул его. Бумага была плотной, дорогой — министерский бланк с золотым тиснением. Даже в ссылку отправляют со стилем. Как только я развернул лист, в нос ударил запах.

Одеколон Харрингтона.

Этот тяжёлый, приторный запах, который он носил, будто доспехи. Дорогой, импортный, смешанный с ароматом полированного дерева его кабинета, сигар и самодовольства. Я невольно поморщился, и в горле поднялась желчь.

— Мать твою, — пробормотал я, отворачиваясь от письма, словно оно могло укусить. — Сволочь ты старая!

Но отвернуться от запаха было невозможно. Он уже заполнил купе, смешавшись с вонью алкоголя от соседа. Я сглотнул, заставляя себя дышать через рот, и снова посмотрел на письмо.

Текст был напечатан ровными строчками — безликими, бюрократическими, каждое слово выверено так, чтобы не оставить места для возражений.

«Доктору Элиасу Бреннану,

Настоящим Вам предписывается прибыть в город «Северная Вуаль» для проведения эпидемиологического расследования. Населённый пункт расположен в северном регионе, население составляет приблизительно две тысячи человек, основное занятие — сельское хозяйство и мелкая промышленность.

Историческая справка: город был основан как шахтёрское поселение в начале девятнадцатого века в связи с разработкой месторождения редких минералов. После несчастного случая и последующего затопления шахты в 1821 году добыча была прекращена, вход замурован. С тех пор население значительно сократилось, экономика пришла в упадок.

За последние две недели зарегистрированы три смерти при обстоятельствах, требующих медицинского расследования. Симптоматика: острое начало с высокой температурой (до 41°C), галлюцинации, затем резкое падение температуры тела до критических значений (ниже 34°C), заканчивающееся летальным исходом от гипотермии. Местные медицинские службы не в состоянии установить причину.

На железнодорожной платформе Вас встретит Харольд Викхам, владелец гостиницы "Старая Мельница", который предоставит жильё и окажет необходимое содействие.

Надеемся на Вашу полную самоотдачу и профессионализм в исполнении данного поручения».

Я дочитал до последней строчки и недовольно скривился, желая сплюнуть.

— Надеемся на вашу полную самоотдачу и профессионализм, — произнёс я вслух, передразнивая интонацию Харрингтона, тот его покровительственный тон, которым он говорил со мной, как с провинившимся школьником. — Конечно, надеетесь. А что ещё вам остаётся? Отправить меня подыхать в эту дыру и надеяться, что я хоть чем-то окажусь полезен перед тем, как сдохну.

Письмо захрустело в моих пальцах. Я сжал его, готовый смять и швырнуть куда подальше, но остановился. Нет. Оно мне ещё понадобится. Хотя бы чтобы помнить, куда именно меня послали.

Три смерти. А может, уже больше. Высокая температура, потом гипотермия. Люди замерзают насмерть в собственных домах.

Странно. Всё здесь странно…

Но это было не моей проблемой. По крайней мере не сейчас. Сейчас моей проблемой было добраться до этого городишки, не свихнуться окончательно и сделать хоть что-то, что позволит мне не остаться без лицензии. Всё остальное — потом.

Я сложил письмо обратно, засунул в карман, и в этот момент поезд начал замедляться. Свет за окном померк. Я поднял глаза на окно — мы въезжали в тоннель.

Темнота накрыла вагон мгновенно, и грохот колёс усилился, отражаясь от стен, превращаясь в гулкое эхо, которое било по ушам. Я прислонился лбом к холодному стеклу, закрывая глаза. Вибрация передавалась в череп, и казалось, что поезд едет не по рельсам, а прямо сквозь меня, размалывая кости.

Темнота. Грохот. Холод стекла.

И пустота.

Я не знаю, сколько это длилось — может, минуту, может, десять. Время в темноте теряло смысл. Я просто сидел, прислонившись к окну, и старался ни о чём не думать.

А потом поезд вынырнул на свет. Я открыл глаза, моргая от внезапной яркости, и замер.

Напротив меня сидел человек.

Мой попутчик. Тот самый пьяница, который лежал под пледом. Только теперь он не лежал. Он сидел за столиком, совершенно спокойно, будто и не спал вовсе. В руке у него был стакан — гранёный, до половины полный тем самым коньяком. Он поднёс его к губам, отпил, и на лице его расползлась широкая улыбка.

Золотые коронки блеснули в свете, проникающем сквозь окно.

Я вздрогнул, и сердце ёкнуло так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.
— Чёрт, — выдохнул я. — Ты... Когда ты успел?

Он усмехнулся, качая головой, будто я сказал что-то забавное.

— Проснулся, док. Просто проснулся. — Голос низкий, с хрипотцой, но не неприятный. Даже почти дружелюбный. Он поставил стакан на стол и протянул руку. — Виктор. Просто Виктор.

Я посмотрел на его руку. Широкая ладонь, пальцы толстые, рабочие. И на каждом пальце — синие татуировки. Точки, кресты, какие-то символы, которые я не мог разобрать, но значение которых было очевидно даже для меня.

Тюрьма. Или что похуже.

Нехотя я медленно протянул свою руку и пожал его. Крепкое рукопожатие, но не давящее. Он отпустил, откинулся на спинку сиденья и снова улыбнулся.

— Ну что, док? Куда путь держишь?

— С чего вы взяли, что я доктор? — спросил я.

— Ну а как, по-твоему? — усмехнулся попутчик. — Вон у тебя письмо важное с печатью! Пальтишко неплохое, чемоданчик со знаком, так ещё и говоришь сам с собой. Да и прекрасно я знаю, что творится в том городишке, поэтому и решил, что ты доктор.

Я тяжело выдохнул и начал разглядывать его, не скрываясь. Лет сорока, может чуть больше. Лицо обветренное, грубое, с глубокими морщинами у глаз и рта. Шрам над правой бровью — старый, белый, тянулся до самого виска. Одет просто: тёмная рубашка, жилет, брюки — ничего дорогого, но и не лохмотья. На запястье поблёскивали массивные часы — не дешёвка.

Человек, который явно был связан с чем-то незаконным, но имел деньги. В отличие от меня.

Инстинктивно я напрягся.

— Так если вы знаете, куда я еду, зачем спрашивать? — прищурившись, спросил я.

— Так и знал, что по работе. — Виктор самоуверенно улыбнулся, будто это объясняло всё. Он потянулся к бутылке, плеснул ещё коньяка в свой стакан, потом взял второй — чистый, стоявший на полочке у окна — и наполнил его тоже. Протянул мне. — Дорога длинная, док. Скучно ехать в тишине. Да и согреться не помешает, верно? За знакомство?

Я посмотрел на стакан, потом на него. Что-то внутри говорило: откажись. Этот человек — неприятность. Видно сразу. Но другая часть меня — усталая, злая, опустошённая — думала: какая, к чёрту, разница?

— Я не пью с незнакомцами, — сказал я, но голос прозвучал неуверенно.

Виктор рассмеялся — коротко, хрипло.

— Так мы же уже познакомились! Виктор, помнишь? А ты — доктор. Вот уже и не незнакомцы. — Он подвинул стакан ближе. — К тому же, знаешь что самое забавное? Мы с тобой в одно место едем.

— А вам туда зачем? Неужто живёте там?

— Нет. — Он отпил из своего стакана, облизал губы. — Дела там у меня, как и у тебя. Так что, считай, попутчики судьбы мы. Совпадение, правда?

Я не верил в совпадения. Но ничем другим это не могло быть в этой ситуации.

Но стакан всё ещё стоял передо мной, и запах коньяка щекотал ноздри. Я взял его. Тяжёлый, холодный. Поднёс к губам и выпил залпом.

Жидкость обожгла горло, ударила в желудок, и по телу разлилось тепло — неприятное, но отвлекающее.

— Вот и молодец. — Виктор одобрительно кивнул и снова наполнил мой стакан. — Так-то лучше.

Разговор завязался медленно. Виктор оказался на удивление разговорчивым — расспрашивал о столице, о том, как там живётся, что нового. Я отвечал коротко, нехотя, но он не обижался. Рассказывал какие-то байки о своих поездках — про Нортхейвен, где, по его словам, чуть не утонул в бурном заливе; про Ларинск, столицу Эсталии, где сцепился с уличными торговцами на базаре; про Вертоград, где за одну ночь проиграл все деньги в карты.

Я слушал вполуха, потягивая коньяк. Он был дешёвым, жёг горло, но с каждым глотком становилось легче. Плечи расслабились. Злость, которая кипела в груди весь день, начала притупляться.

Виктор достал из кармана пачку сигарет. Я сразу обратил внимание — не местные. Иностранные, с красивой маркировкой, золотыми буквами на тёмно-синем фоне.

— Угощайся, — сказал он, протягивая пачку.

Я взял одну, покрутил в пальцах. Бумага была тонкой, почти шелковистой. Виктор чиркнул спичкой, поднёс огонь. Я затянулся.

Вкус был... странным. Не таким, как я привык. Крепким, терпким, с каким-то пряным послевкусием. Но это было хорошо. Это было что-то новое.

Мы курили молча, и дым заполнил купе, смешиваясь с запахом алкоголя и застоявшегося воздуха. За окном продолжали мелькать заснеженные поля, леса, редкие деревеньки.

— Слушай, доктор, — вдруг сказал Виктор, и голос его стал чуть серьёзнее. Он затянулся сигаретой, выдохнул дым в окно и посмотрел на меня. — Раз уж мы в одно место едем, позволь дать совет.

Я поднял глаза. Что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

— Городишко тот небольшой, — продолжил он, глядя теперь не на меня, а в окно, на проплывающую тьму леса. — Все друг друга знают. И все друг про друга всё знают. Тихий такой, понимаешь? Спокойный.

Я кивнул, хотя не был уверен, к чему он клонит.

— Но знаешь, что самое опасное в тихих местах? — Виктор стряхнул пепел в пепельницу, и голос его стал тише. — То, что тишина обманчива. Под ней много чего гниёт. Старые обиды, старые тайны, старые грехи. Всё это зарыто глубоко, присыпано снегом. И пока не трогаешь — всё хорошо. Все живут своей жизнью, улыбаются друг другу на улицах.

Он замолчал, затянулся снова.

— А потом приезжает кто-то... умный. Начинает копать. Вопросы задавать. Искать ответы там, где их искать не надо. — Он посмотрел на меня долгим взглядом. — И тогда всё это дерьмо вылезает наружу. И люди... люди не любят, когда их дерьмо показывают всем.

Я отпил из стакана, чувствуя, как алкоголь туманит голову. Какая мне разница до их городских тайн? До их грехов?

— И что? — пробормотал я. — Мне-то какое дело?

Виктор усмехнулся — криво, неприятно. Потом пожал плечами, словно в насмешку.

— Да никакого, наверное. Просто говорю: будь осторожен там. — Он постучал пальцем по столу, и татуировки на костяшках шевельнулись. — Делай свою работу. Лечи людей. Ищи свою болезнь и лекарство от неё. Но не лезь глубже. Не задавай лишних вопросов. Не пытайся понять, почему всё так, а не иначе.

Он сделал паузу, и в купе повисла тишина.

— Люди пропадали, понимаешь? Те, кто слишком много носом совал. Один парень года два назад — тоже из столицы, тоже умный такой. Приехал, начал расследовать какие-то старые дела. Думал, что он тут главный. — Виктор покачал головой. — Нашли его через полгода. В лесу. Замёрз, говорят. Хотя все знают, что это не просто так.

Что-то холодное шевельнулось в животе. Но коньяк притупил это чувство, размыл его.

Я рассмеялся — пьяно, резко.

— Ты меня пугаешь, что ли? — Я отхлебнул ещё. — Я врач, а не детектив. Мне просто нужно разобраться с болезнью, если она есть, и свалить обратно. Никакие тайны меня не касаются.

Виктор снова пожал плечами, но в глазах его мелькнуло что-то — насмешка? Или предупреждение?

— Ну, как знаешь. — Он наполнил оба стакана снова. — Я лишь предупредил.

Мы продолжили пить. Разговор снова стал лёгким — Виктор рассказывал про какие-то свои дела, я слушал, почти не вникая. Голова кружилась, мысли путались, и где-то на краю сознания шевелилось смутное беспокойство.

Что-то было не так с этим Виктором. Что-то было не так с тем городом, судя по его словам.

Но алкоголь заглушал это беспокойство, превращал его в тихий шёпот, который легко было игнорировать сейчас.

Я выпил ещё один стакан, потом второй. И когда за окном начала сгущаться ночная тьма, я уже почти ничего не чувствовал, разложившись на своём месте, словно морская звезда на песку.

***

Почему-то сны были плохими.

Не кошмарами в прямом смысле — ничего конкретного, ничего, что можно было бы запомнить и описать. Просто обрывки. Лица, голоса, образы, сменяющие друг друга в тошнотворной карусели.

Кабинет Харрингтона, но стены его тянутся вверх бесконечно, а за окнами не город, а белая пустота. Элеонора стоит в дверях, но когда я пытаюсь подойти, она отступает, и её лицо размывается, превращаясь в бледное пятно. Мистер Торнтон лежит на больничной койке, но это не он — это я, и я смотрю на собственное мёртвое лицо, пока кто-то сверху накрывает меня простынёй.

Виктор сидит напротив и улыбается, золотые коронки сверкают в темноте. Он что-то говорит, но я не слышу слов — только шёпот, шипение, похожее на шуршание змеи. Потом он наклоняется ближе, и я вижу его татуировки — они движутся, ползут по коже, как живые. Они заползают на меня, тянутся к шее, сдавливают её.

Потом снег. Бесконечный снег. Я иду по нему, проваливаясь по колено, и он холодный, обжигающий, въедается в кожу. Впереди стоит особняк — огромный, чёрный, с пустыми окнами, похожими на глазницы. В одном из окон мелькает силуэт. Женщина. Она смотрит на меня, и я знаю — знаю всем нутром — что если я войду туда, то не выйду.

Но я всё равно иду.

А потом голос. Мой собственный голос, который унижает меня и критикует, обливая вёдрами грязи. И удушающая темнота, как те наколки-змеи.

Я вскинулся, задыхаясь, не понимая, где нахожусь.

Темнота. Тесное пространство. Запах затхлости, алкоголя и пота. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Я моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, и медленно, по кусочкам, реальность начала возвращаться.

Поезд. Купе. Почему-то верхняя полка.

Я лежал на спине, уставившись в тёмный потолок, и чувствовал, как холодный пот стекает по вискам. Дыхание было рваным, в горле пересохло так, что больно было сглатывать. Я попытался пошевелиться — и застонал.

Боже, как же болело всё. Словно меня переехал каток.

Спина ныла от неудобной позы, шея затекла, в плечах стреляло. Голова раскалывалась — не просто болела, а именно раскалывалась, словно кто-то вбивал гвозди в череп изнутри. Каждый стук колёс отдавался пульсирующей болью за глазами.

Я закрыл глаза, но это не помогло. Тошнота поднималась волнами, и я сжал зубы, заставляя себя дышать медленно, через нос.

Не блевать. Только бы ненаблевать здесь.

Но желудок скручивало, во рту был мерзкий привкус — смесь коньяка, сигарет и чего-то кислого. Слюна набиралась под языком, и я сглотнул, снова застонав от боли в горле.

Сколько я выпил? Сколько мог бы ещё выпить? Что я вообще пил?

Воспоминания о вчерашнем вечере были размыты, нечётки. Виктор. Стаканы. Один за другим. Смех — мой собственный смех, который сейчас казался чужим, фальшивым. Сигареты. Ещё алкоголь. И разговоры — о чём-то, о ком-то. О городке. О шахтах.

А потом — будто провал. Я упал в темноту, словно в зыбучие пески.

Я медленно сел, и голова закружилась так сильно, что пришлось схватиться за край полки, чтобы не упасть. Мир качнулся, поплыл перед глазами. Я замер, прикрыв веки, и подождал, пока головокружение не отпустит.

Когда я снова открыл глаза, первое, что увидел — пол купе подо мной. Одеяло валялось там, скомканное, наполовину под нижней полкой.

Я осмотрел себя. Оказался полностью одет, только пальто всё так же висело на крючке.

Пиджак измятый, рубашка выбилась из брюк, ремень едва держался. Даже туфли — вернее, одна туфля — остались на ноге, грязные, со следами слякоти от платформы, где я садился в поезд. Вторая лежала рядом с подушкой и выглядела ничуть не лучше. Я спал в этом. Всю ночь.

— Твою мать... — пробормотал я хрипло, и голос прозвучал так, будто я проглотил битое стекло. Неприятный привкус во рту стал сильнее.

Холод. Я только сейчас осознал, что мне холодно. Ледяной холод забрался под одежду, проник в кости, заставил зубы стучать. Как будто отопление в вагоне вообще не работало. Я обхватил себя руками, пытаясь согреться, но это не помогло.

Нужно спускаться. Нужно привести себя в порядок.

Но тело не слушалось. Каждое движение требовало усилий, каждый вдох отдавался болью в висках. Я сидел на краю полки, свесив ноги, и смотрел вниз, пытаясь заставить себя двинуться.

И тут что-то кольнуло в груди. Не физическая боль — что-то другое. Воспоминание о тяжёлом сне и кошмарах, преследующих меня.

Я покачал головой, пытаясь прогнать это.

Бред. Просто пьяный бред, порождённый спиртом и усталостью. Ничего больше.

Но почему-то это ощущение не уходило. Словно что-то холодное прикоснулось к затылку и замерло там, ожидая.

— Пора вставать, док.

Я вздрогнул так сильно, что чуть не свалился с полки.

Внизу стоял Виктор. Уже полностью одетый, причёсанный, бодрый — будто и не пил вчера вообще. Он смотрел на меня снизу вверх, и на лице его играла усмешка — сочувственная, но с ноткой насмешки.

— Скоро наша остановка, — сказал он, и голос его был спокойным, ровным. Никакой хрипотцы, никаких следов похмелья. — Минут двадцать осталось. Поднимайся, а то проспишь.

Я моргнул, пытаясь сообразить. Двадцать минут?

— Который... час? — выдавил я сквозь пересохшее горло.

— Шесть утра. — Виктор подошёл к столику, налил воду из графина в стакан и протянул мне. — На, выпей. Полегчает немного.

Я взял стакан дрожащими руками и жадно, до дна, осушил его. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но я не обращал внимания. Главное — влага. Я вытер рот рукавом и посмотрел на Виктора.

Он собирал свои вещи — небольшой чемодан, плащ, который висел на крючке. Пустая бутылка из-под коньяка валялась на столе. Он взял её, покрутил в руке, усмехнулся и швырнул в мусорное ведро под столиком. Бутылка звякнула, покатилась.

— Ладно, попутчик, — сказал он, накидывая плащ на плечи. — Мне спешить надо, дела ждут. Пойду уже к выходу. — Он хлопнул меня по плечу — дружески, но достаточно сильно, чтобы я качнулся. — Было приятно выпить с тобой. Может, ещё увидимся в городке, кто знает.

Он взял чемодан, открыл дверь купе и шагнул в коридор. На пороге обернулся, посмотрел на меня долгим взглядом, и что-то мелькнуло в его глазах — что-то тёмное, нечитаемое.

— Помни, что я говорил, — тихо добавил он. — Будь осторожен там...

И ушёл. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и я остался один.

Я смотрел на закрытую дверь, и внутри шевелилось странное чувство. Сначала стало одиноко, а потом пришло облегчение.

Да, облегчение. Как будто груз свалился с плеч. Я не хотел больше видеть этого человека. Что-то в нём было... неправильным. Не просто криминальное прошлое или грубоватые манеры. А что-то, что заставляло инстинкты кричать: держись подальше.

Я надеялся — всем нутром надеялся — что больше не встречу его, хоть городок и небольшой.

Спустился с полки, едва не подвернув ногу. Выпил ещё воды — весь графин, до последней капли. Плеснул водой в лицо, и ледяные брызги обожгли кожу, но хоть немного прочистили мозги. Попытался пригладить волосы, поправил ремень, застегнул пиджак. Бесполезно. Я всё равно выглядел как пьяница после запоя.

Что, в общем-то, и было правдой. Всё-таки Элеонора была права в чём-то. Не надо мне пить, к добру это не приводит. А впрочем... пошла она. Ещё советы её вспоминать. Делать мне нечего.

Я запихнул в сумку разбросанные вещи, застегнул её, накинул пальто. Вышел из купе, с грохотом захлопнув дверь.

Коридор вагона был пуст и тих. Только мерный стук колёс и скрип половиц под ногами. Я шёл к выходу, держась за стену, потому что поезд качало, а голова всё ещё кружилась.

Остановился у окна, прислонился лбом к холодному стеклу.

За окном был мир, но я почти ничего не видел. Толстый слой инея покрывал стекло изнутри, превращая всё в размытые серые контуры. Снег. Леса. Деревья. Всё слилось в одно бесформенное серое пятно.

Поезд начал замедляться. Тормоза взвыли, и меня качнуло вперёд. Я выпрямился, подхватил чемодан и сумку, перекинул её через плечо.

Оглянулся.

В вагоне оставалось мало людей. Несколько фигур стояли у выхода — работяги в тяжёлых полушубках, женщина с корзиной, старик с палкой. Они не смотрели на меня. Смотрели в окна или просто в пустоту, с теми изможденными лицами, которые бывают у людей, привыкших к тяжёлой жизни.

Я присоединился к ним, встав в конце. Держал чемодан в одной руке, сумку — на плече. Ждал.

Поезд остановился с резким скрежетом, и вагон содрогнулся так сильно, что я едва удержал равновесие. Тормоза взвыли последний раз, потом смолкли. Тишина.

Двери открылись.

Ледяной ветер ударил в лицо. Настолько холодный, что на мгновение перехватило дыхание. Он ворвался в вагон, принеся с собой снег, и я инстинктивно отшатнулся, прикрывая лицо рукой.

Но отступать было некуда. Люди впереди уже выходили — медленно, с трудом, толкая друг друга. Где-то там был Виктор, с которым я никак не хотел пересекаться взглядом, но, кажется, ему это и не нужно было. Я пошёл следом за другими.

Ступил на платформу — и чуть не упал.

Лёд. Тонкий слой льда покрывал старые деревянные доски, и мои туфли скользнули. Я выбросил руку вперёд, ухватился за поручень двери, удержался. Сердце колотилось.

— Твою мать, — пробормотал я сквозь зубы, уже стучащие от холода.

Я поднял воротник пальто, зажал его рукой. Вторая рука крепко сжимала ручку чемодана. Сумка врезалась в бок при каждом шаге. Я пошёл по платформе осторожно, скользя, ругаясь себе под нос.

Холод обжигал лёгкие. Каждый вдох был как вдох осколков льда. Глаза слезились от ветра, и я щурился, пытаясь разглядеть что-то вокруг.

Платформа была старой. Очень старой. Деревянные доски, местами прогнившие, потрескавшиеся. Навеса почти не осталось — только остов, покрытый снегом. Вокзал — низкое каменное здание с облупившейся штукатуркой, с заколоченными окнами. Вывеска на стене едва читалась под слоем наледи.

Небо было серым. Не просто облачным — серым, тяжёлым, давящим, словно огромная грязная простыня, натянутая над миром. И из этого неба медленно, лениво падал снег. Мелкие хлопья, почти невесомые, но их было так много, что воздух казался белым.

Я остановился посреди платформы, и мне вдруг стало страшно. Не от холода и не от похмелья. А от этого места.

Оно было... мёртвым. Пустым. Словно я приехал не в город, а на край света, где жизнь закончилась, и осталось только это — снег, холод и тишина.

Появились тревожные мысли.

Есть ли здесь связь с внешним миром? А есть ли здесь хорошие люди, или же все такие, как Виктор — странные и угрожающе выглядящие, которые при встрече со мной не предложат выпить и покурить, а нечто более неприятное? Получится ли вообще у меня отсюда уехать?

— Доктор Элиас Бреннан?

Я вздрогнул и обернулся.

Из здания вокзала вышел мужчина. Пожилой, лет пятидесяти пяти, а может и больше. Лицо скрывала седая борода — густая, аккуратно подстриженная. Глаза усталые, но добрые. Он был одет в тяжёлую шубу, подпоясанную ремнём, на голове шапка-ушанка, из-под которой торчали седые волосы. В руках он держал валенки — явно приготовленные для кого-то.

Он шёл ко мне уверенно, не скользя на льду, привычно. И когда подошёл ближе, снял шерстяную перчатку и протянул жилистую руку.

— Вы же доктор Элиас Бреннан? — повторил он, и голос его был спокойным, чуть хриплым, с лёгким акцентом. — Я Харольд Викхам. Добро пожаловать.

Я посмотрел на его лицо. Он улыбался — не широко, просто углы рта чуть приподнялись. Но в этой улыбке не было фальши. Скорее наигранная доброта, вежливость.

Я протянул свою руку и пожал его. Крепкое рукопожатие. Тёплое.

— Элиас, — сказал я, и голос прозвучал глухо. — Для вас просто Элиас.

Харольд кивнул.

— Хорошо, Элиас. — Он отпустил мою руку и потянулся к сумке. — Давай я понесу. Тяжёлая, небось.

— Не нужно, я сам…

Но он уже забрал сумку из моей руки легко, будто та ничего не весила. Я не стал спорить. Не было сил.

— Ну, и как добрался? Были какие-то неприятности? — сухо спросил он.

— Ничего такого, кроме лишнего похмелья.

— Ну вот и хорошо. Машина вон там, — сказал Харольд, кивая в сторону покосившегося деревянного сарая у края платформы. — Поехали. А то замёрзнешь ещё и заболеешь, не дай бог.

Я пошёл за ним, и мы молча пересекли платформу.

Машина оказалась старой — настолько старой, что я удивился, как она вообще ещё ездит. Чёрный потёртый кузов с пятнами ржавчины, одна фара треснута. Харольд открыл багажник, закинул туда мой чемодан, потом открыл пассажирскую дверь.

— Садись. Сейчас заведём.

Я залез внутрь, и запах салона ударил мне в нос — старая кожа, бензин, табак и что-то ещё, сладковатое, может быть, сено. Я сел, захлопнул дверь. Харольд сел за руль.

Завёл мотор.

Не с первого раза. Не даже со второго. А чудом с третьего.

Двигатель зарычал, затарахтел, потом выровнялся до ровного гудения. Харольд выдохнул с облегчением, переключил передачу, и машина медленно тронулась.

***

Харольд вёл машину осторожно, объезжая выбоины и сугробы, и говорил. Говорил медленно, словно каждое слово взвешивал на языке перед тем, как выпустить наружу. Улицы за покрытым инеем окном были заснеженными и грязными, но рассмотреть что-то получше я не мог.

— Должен тебя предупредить, Элиас, — начал он, не отрывая глаз от дороги, — в городе сейчас... неспокойно. Последние недели особенно. Метели каждую ночь, такие, что шагу не ступишь. Связь с внешним миром почти пропала. Телеграф работает через раз, телефон вообще молчит. Поезда ходят редко, как ты сам видел.

Я кивнул, не особо вслушиваясь. Голова всё ещё раскалывалась, и каждый ухаб отдавался болью в висках. В желудке бурлило, и я сжимал челюсти, пытаясь подавить тошноту.

— Люди напуганы, — продолжал Харольд, и голос его стал тише, осторожнее. — Боятся голода. Запасы на исходе, а новые поставки не приходят. И ещё... преступность выросла. Раньше такого не было, понимаешь? Тихий городок был. А теперь кражи, драки, даже поджоги были пару раз. Люди озлобились.

Я отвернулся к окну, пытаясь сосредоточиться на чём-то другом. На чём угодно, кроме этого мутного ощущения в животе.

— А ещё смерти, — Харольд сделал паузу, и я почувствовал, как он бросил на меня быстрый взгляд. — Странные смерти. Ты, наверное, читал в письме. Три человека за две недели. Мэр и констебль стараются не поднимать панику, но слухи... слухи распространяются быстро. Особенно в таких местах, как наше.

Я промычал что-то невнятное, не отрываясь от окна.

За стеклом проплывал город — если это можно было назвать городом. Скорее большая деревня, застывшая где-то между прошлым веком и забвением. Дома были странными. Непривычными. Не такими, как в столице, и даже не такими, как в провинциальных городках, через которые я проезжал раньше.

Они были... кривыми. Не в прямом смысле — хотя некоторые действительно покосились от времени — а в каком-то архитектурном. Будто их строили люди, которые помнили, как выглядят нормальные дома, но забыли правила. Деревянные стены с каменными вставками. Высокие острые крыши, покрытые почерневшей черепицей, с резными фронтонами, украшенными непонятными узорами — то ли цветы, то ли какие-то символы. Окна — маленькие, глубоко утопленные в стены, с тяжёлыми ставнями. На некоторых домах торчали балкончики, узкие, с коваными решётками, которые выглядели бесполезными — слишком малы, чтобы на них стоять.

Улицы были узкими, извилистыми, словно их прокладывали наугад. Фонарные столбы стояли редко — чугунные, старинные, с треснувшими стёклами. Снег лежал везде толстым, нетронутым слоем. Никаких следов. Никаких людей.

Серое. Всё было серым. Дома, небо, снег — всё слилось в одну мутную массу, из которой торчали острые силуэты крыш, как зубы.

Холодно. Так чертовски холодно, что даже сквозь закрытое окно машины я чувствовал, как мороз пробирается внутрь.

— Фермеры особенно недовольны, — продолжал Харольд, и я понял, что он всё ещё говорит. — Скот начал болеть. Коровы, лошади, даже кролики. Дохнут одна за другой. Никто не знает от чего. Ветеринара у нас нет, а тот, что приезжал из соседнего городка месяц назад, ничего толком не сказал. Фермеры грозятся прекратить поставки в город, если власти не разберутся. А если они это сделают... — Он не закончил, но и так было ясно. Голод. Беспорядки. Коллапс.

Я устало потёр глаза, проглатывая комок накопившихся слюней.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Просто чертовски прекрасно.

Харольд бросил на меня ещё один взгляд, но ничего не сказал.

Машина свернула за угол, и я увидел площадь — если это можно было так назвать. Пустое пространство, посреди которого торчал обледеневший фонтан, давно высохший. Вокруг стояли здания побольше — двух- и трёхэтажные, с облупившейся штукатуркой и заколоченными окнами. На одном из них виднелась вывеска: «Ратуша». Краска облезла, буквы едва читались.

Меня качнуло вперёд, и желудок сжался так сильно, что я едва не согнулся пополам. Я сглотнул, зажмурился, заставляя себя дышать через нос.

Не блевать. Только не в салоне. Только не при этом человеке. Это будет не только мерзко, но сразу поставит крест на моей репутации в этом городке. Хотя я и не знал, кто такой этот Харольд Викхам.

Похоже, Харольд заметил моё состояние. Он ускорился — насколько это было возможно на этих заснеженных улицах.

— Почти приехали, — сказал он тихо. — Потерпи немного.

Я кивнул, не открывая глаз.

Машина свернула ещё раз, проехала по узкой улочке и наконец остановилась. Двигатель заглох с облегчённым вздохом — похоже, он тоже устал от этой поездки.

— Вот, — сказал Харольд. — Приехали.

Я открыл глаза и посмотрел сквозь мутное лобовое стекло.

Перед нами стояло здание — трёхэтажное, узкое, с тёмными деревянными стенами и каменным фундаментом. Крыша была покрыта снегом, из трубы вился тонкий дымок. Окна светились тускло — жёлтым, тёплым светом, который казался почти нереальным в этой серой мгле.

Над входом висела вывеска. Деревянная, старая, покрытая инеем. Я прищурился, пытаясь разобрать буквы. Они плыли перед глазами, расплываясь, сливаясь. Я моргнул, протёр глаза.

«Старая Мельница».

— Моя гостиница, — сказал Харольд с лёгкой гордостью в голосе. — Скромно, но чисто. И тепло, что сейчас главное.

Я вылез из машины, и холод ударил так, что перехватило дыхание. Ноги подкосились, и я схватился за дверцу, удерживаясь. Харольд уже доставал мою сумку из багажника. Я подхватил чемоданчик, крепко сжав его и пошёл к входу, стараясь не скользить на льду.

Харольд обогнал меня, толкнул тяжёлую дверь.

Внутрь ударило тепло. Настоящее, живое тепло, которое обволокло меня, проникло под пальто, согрело замёрзшие пальцы. Я замер на пороге, закрывая глаза, наслаждаясь этим ощущением.

Когда открыл глаза — удивился.

Гостиница изнутри выглядела... хорошо. Даже слишком хорошо для такого задрипанного городка. Пол — деревянный, тёмный, натёртый до блеска. Стены обшиты панелями, на которых висели картины в рамках — пейзажи, охотничьи сцены, портреты каких-то людей в старомодной одежде. Потолок пересекали массивные балки. Слева от входа стояла стойка — полированное дерево, за которой висели крючки с ключами. Справа — небольшой бар с несколькими столиками.

Пахло... приятно. Древесиной, воском, каким-то пряным супом или рагу. И табаком — не резким, а мягким, старым, въевшимся в мебель.

У одного из столиков сидели двое мужчин. Оба в грубых рабочих куртках, с красными лицами, обветренными руками. Перед ними стояли миски с едой, от которых шёл пар. Они ели, громко разговаривая, смеясь — голоса их были грубыми, хриплыми.

Но когда Харольд вошёл, они замолчали. Оба подняли головы, и лица их стали угрюмыми, настороженными.

— Викхам, — буркнул один из них, коротко кивнув. Второй просто кивнул, не говоря ни слова.

Харольд кивнул в ответ, не останавливаясь. Я шёл за ним, и тут оба мужика посмотрели на меня.

Взгляды были тяжёлыми, недружелюбными. Они оглядели меня с ног до головы — пальто, костюм, чемоданчик — и что-то в их глазах изменилось. Один наклонился к другому, прикрыл рот рукой, что-то зашептал. Второй усмехнулся — криво, неприятно.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Злость. Привычная, горячая злость.

Быдло провинциальное! Увидели не своего — сразу косятся, шепчутся. Господи, я, столичный доктор, с наградами, с опытом, приехал к вам помогать, а вы смотрите, будто я пришёл вас обворовать. Вот она, доброта. Вот оно, гостеприимство, блять.

Харольд подошёл к стойке, положил сумку на пол, достал из-под стойки толстую книгу — журнал постояльцев. Открыл, взял ручку.

— Ну что ж, Элиас, — сказал он, и голос его звучал успокаивающе. — Давай оформим тебя. Комната на втором этаже, самая тихая. Окна во двор выходят, так что шума с улицы не будет. Хотя здесь, в общем-то, и так тихо.

Я подошёл ближе, облокотился на стойку. Голова всё ещё гудела, но хотя бы тошнота немного отступила.

— Хорошо, — пробормотал я. — Спасибо.

Харольд посмотрел на меня, и в глазах его мелькнуло что-то — сочувствие? Понимание?

— Отдохни сначала, — сказал он тихо. — Умойся, приведи себя в порядок. Потом поговорим. Никуда не торопимся... пока что.

Я кивнул, взял ручку и расписался в журнале. Рука дрожала, буквы получились кривыми, но мне было всё равно.

Харольд взял ключ с крючка — большой, медный, с биркой — и протянул мне.

— Комната шесть. Второй этаж, третья дверь справа. Если что понадобится — я внизу, как ты понял.

Я забрал ключ, подхватил чемоданчик. Харольд взял сумку и повёл меня к лестнице.

За спиной послышался тихий смех — один из мужиков за столом. Я не обернулся. Не стал. Но пальцы сжались на ручке чемодана так сильно, что побелели костяшки.

Ублюдки. Ещё и смеяться надо мной вздумали. Сволочи.

Лестница оказалась узкой, крутой, со скрипучими ступенями. Каждый шаг отдавался в висках, и я поднимался медленно, держась за перила. Харольд шёл впереди, легко неся мою сумку, словно та ничего не весила.

Второй этаж встретил нас тишиной и полумраком. Коридор был узким — едва двое могли разминуться. Стены обшиты той же тёмной панелью, что и внизу, на полу лежала потёртая дорожка. Тусклые лампы под потолком едва освещали пространство.

Харольд остановился у двери с медной цифрой «6», вставил ключ, повернул. Дверь открылась со скрипом.

— Вот здесь, — сказал он, внося сумку внутрь. — Если что понадобится…

Но договорить он не успел.

Из глубины коридора послышались шаги — лёгкие, быстрые, цокот каблуков по деревянному полу. Я обернулся, и в следующее мгновение почти столкнулся с ней.

Женщина.

Она остановилась прямо передо мной, загораживая проход, и я невольно отшатнулся, прижимаясь спиной к дверному косяку.

Лет тридцати, не больше. Может, чуть меньше. Тёмные волосы уложены волнами, падают на плечи. Лицо — красивое, с высокими скулами, но слишком яркое. Губы накрашены так густо, что казались почти чёрными в тусклом свете коридора. Румяна на щеках. Глаза — тёмные, почти чёрные, обведённые подводкой.

Платье. Господи, это платье. Не думал, что увижу нечто подобное в таком месте.

Тёмно-красное, облегающее, с глубоким декольте, которое не оставляло никаких сомнений в формах её груди. Слишком откровенное. Слишком вызывающее для такого места, для такого времени дня.

Она смотрела на меня, и на губах её играла усмешка — лёгкая, почти ленивая. Оглядела с ног до головы, задержала взгляд на лице, и усмешка стала шире.

— Ну, привет, — сказала она, и голос её был низким, с хрипотцой. — Новенький?

Я открыл рот, но ничего не вышло. Голова гудела, в горле пересохло, и слова застряли где-то в глотке. Я сглотнул, пытаясь собраться с мыслями, но они разбегались, как тараканы от света.

— Я... — начал я, но она уже протянула руку.

— Мария Вермут, — сказала она, всё так же улыбаясь. — Очень приятно.

Я посмотрел на её руку. Тонкие пальцы, ухоженные ногти, накрашенные в тот же тёмный цвет, что и губы. На запястье поблёскивал тонкий браслет.

Я протянул свою руку неловко, машинально. Она схватила её, и пожатие оказалось неожиданно крепким, тёплым.

Мелькнула мысль — холодная и циничная.

Проститутка. Точно проститутка. Кто ещё так выглядит? Кто ещё так одевается в такое время, в таком месте?

— Элиас, — выдавил я. — Элиас Бреннан.

— Элиас, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Красивое имя. И что привело тебя в наш славный городок, Элиас?

Я попытался отдёрнуть руку, но она не отпускала. Держала крепко, и пальцы её слегка поглаживали мою ладонь — медленно, почти незаметно, но достаточно, чтобы я это почувствовал.

Должен признаться, мне стало не по себе.

— Я... врач, — сказал я, и голос прозвучал глухо. — Доктор. Приехал...

Слова застряли на языке. Я замолчал, и в голове мелькнуло воспоминание. Харольд. Его слова в машине. Люди напуганы. Слухи распространяются быстро.

Панику поднимать не нужно. Не сейчас. Не здесь.

Я закрыл рот, поймав себя на мысли, что впервые за долгое время думаю как профессионал. Если зараза действительно есть — если это не просто несчастные случаи, а что-то серьёзное — лишняя паника только ухудшит ситуацию. Страх — лучшая среда для распространения болезни. Люди начнут паниковать, скрывать симптомы, бегать по городу, заражая других. Нет. Молчать. Пока не разберусь. Пока не пойму.

— Приехал отдохнуть, — закончил я, и даже сам услышал, как фальшиво это прозвучало. — От столицы. Хочу... немного пожить здесь. Может, даже поселиться.

Жить здесь? — усмехнулся я про себя. — В этой дыре? Пф, чушь полная. Скорее сдохну.

Мария наклонила голову набок, и улыбка её стала чуть шире. Глаза блеснули — странно, почти жутко.

— Отдохнуть, — повторила она медленно, словно не веря. — От столицы. Сюда.

Она не отпускала мою руку. Продолжала поглаживать, и это прикосновение становилось всё более навязчивым, неприятным. Я попытался отдёрнуть руку снова, но она только крепче сжала пальцы.

— Удачи тебе тогда, Элиас, — сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Ты не первый доктор, который приехал сюда, чтобы пожить и отдохнуть от города.

Я замер. Что-то в её тоне заставило меня насторожиться. Я посмотрел ей в глаза, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Не первый? — переспросил я.

— Ага. — Она кивнула, и усмешка исчезла с её лица, сменившись чем-то другим. Чем-то тяжёлым. — Лет пять назад был один. Молодой, красивый, умный. Тоже говорил, что хочет отдохнуть. Прожил здесь чуть больше года. Потом... погиб. Резко и неожиданно.

Слова упали в тишину коридора, и я почувствовал, как холод пробежал по спине.

— Погиб? — повторил я тихо.

— Ага. — Она пожала плечами, будто говорила о чём-то обыденном. — Нашли его в доме, который он снимал, не решаясь купить. То ли зарезали, то ли несчастный случай. Так и не выяснили, мог ли это кто-то сделать или случайность.

Я открыл рот, чтобы спросить ещё что-то — кто был тот доктор, зачем он приехал, были ли подозреваемые — но она уже отступила, наконец отпустив мою руку.

— Ну ладно, — сказала она, и улыбка вернулась на её лицо — широкая, почти игривая. — Не буду тебя задерживать. Ты, наверное, устал с дороги. Просто хотела познакомиться. — Она провела рукой по волосам, поправляя прядь, и взгляд её снова скользнул по моему лицу. — Было приятно с тобой пообщаться, Элиас. Хоть ты такой мрачный и холодный.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на неё, пытаясь понять, что это было. Предупреждение? Угроза? Или просто болтовня?

— Если что, — продолжила она, уже отступая по коридору, — мы могли бы вместе посидеть, выпить. Я много знаю о городке. Об истории. Могла бы рассказать. — Она подмигнула. — Интересные истории рассказать, а может, предупредить о чём-то.

— Я... спасибо, — пробормотал я.

— Увидимся, доктор. — Она помахала рукой и повернулась, её каблуки застучали по полу, удаляясь.

Я стоял, глядя ей вслед, и в голове крутилась одна мысль:

И как она только ходит на них по снегу и льду на улице?

Харольд высунулся из комнаты, посмотрел на меня с лёгким любопытством.

— Мария? — спросил он. — Она... необычная. Не обращай внимания и лучше держись подальше.

Я кивнул, всё ещё не приходя в себя, и шагнул в комнату.

***

Харольд ушёл, дверь захлопнулась за ним, и я прислонился к ней спиной, закрывая глаза. Дышал тяжело, рвано. Сердце колотилось так, что слышал его стук в ушах.

Твою мать. Жарко. Мне было чертовски жарко. Почему так?

Я стянул пальтишко, швырнул его на ближайший стул. Расстегнул верхние пуговицы рубашки, и воздух ворвался в лёгкие, принося хоть какое-то облегчение.

Комната была небольшой, но уютной. Кровать у стены — узкая, с чистыми простынями и тяжёлым одеялом. Тумбочка, на которой стояла керосиновая лампа. Шкаф в углу. Стол у окна, стул. Раковина в нише у двери — старая, эмалированная, с трещинами.

Тепло. Слишком тепло. Слишком жарко и душно.

Я подошёл к окну, схватился за раму, попытался открыть. Потянул — ничего. Дёрнул сильнее — рама не поддалась. Наглухо замёрзла.

— Твою мать, — выдохнул я сквозь зубы и отпустил раму.

Развернулся, пошёл к раковине. Повернул кран — вода хлынула с шипением, ледяная, почти обжигающая. Я плеснул себе в лицо, и холод ударил так, что перехватило дыхание. Ещё раз. И ещё.

Поднял голову, посмотрел в зеркало над раковиной.

Отражение смотрело на меня — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Щетина на щеках. Взъерошенные тёмные волосы. Мокрое лицо. Я выглядел как дерьмо.

— Красавчик, — лживо пробормотал я себе, криво ухмыльнувшись.

Но мысли всё равно вернулись к Марии.

Странная баба. Очень странная. Проститутка, — решил я окончательно. — Точно проститутка.

Факты сходились. Откровенный вид, заигрывания, это прикосновение к руке. И что она могла делать в гостинице? Судя по словам, она знает историю города — значит, местная. Значит, должна где-то жить. Но не здесь же, в гостинице для приезжих.

Если только она не работает здесь. В прямом смысле.

Я усмехнулся, вытирая лицо рукавом рубашки.

Давно не был с девушкой. Очень давно. С тех пор, как Элеонора ушла. Может, от того и бессонница. Никакого снятия стресса, никакой разрядки. Только работа, выпивка, снотворное и злость.

Мысль о том, чтобы снять эту Марию, мелькнула в голове — быстро, почти автоматически. Но я тут же отмёл её.

Денег нет. Министерство выделило ровно столько, чтобы я мог продержаться здесь несколько недель, не больше. На еду, жильё, может быть, на какие-то базовые нужды. Но точно не на местную проститутку, которая, узнав, что я из столицы, захочет содрать с меня втридорога.

Нет. Никаких шлюх. Никаких развлечений.

Я отвернулся от зеркала, прошёл к кровати и рухнул на неё, даже не снимая туфли. Матрас оказался жёстким, но тёплым. Пружины тихо скрипнули под весом.

Закрыл глаза.

Последняя мысль, которая мелькнула перед тем, как я отключился:

Что за дыра? Что это за грёбаная дыра, где я подохну? Неужели я заслужил оказаться здесь, среди них?