Суд богов

Заседание богов: Суд над сценаристом и простые радости

Небесный зал гудел от напряжения, облака клубились, как дым от световых мечей, а звёзды мигали, словно прожекторы на голливудской премьере. За столом из звёздной пыли сидели четыре бога: Один — скандинавский воин с седой бородой, потягивающий эль из рога, Перун — славянский громовержец с молнией в руках и голосом, как гром, Аматэрасу — японская богиня солнца, сияющая в изящном кимоно, и Юй-ди — китайский Нефритовый Император, окружённый облаками, похожими на драконов. Перед ними стоял Джордж Сценарист, в потёртой кожанке, с блокнотом и нервной ухмылкой. На столе лежала стопка страниц с надписью "Звёздные войны: Империя наносит ответный удар, сцена 47".

Джордж кашлянул, стараясь выглядеть уверенно:

— Господа боги, я написал культовую сцену в истории кино — битву Люка Скайуокера и Дарта Вейдера. Сейчас зачитаю, а вы решите мою судьбу: хороший сценарий — в рай, плохой — в ад. Готовы?

Один прищурил единственный глаз, буркнув:

— Читай, смертный, но если это скучно, отправлю тебя к Хель с её волками!

Перун хлопнул по столу, звёзды задрожали:

— А если без души — в ледяную яму к Змею Горынычу!

Аматэрасу мягко улыбнулась, поправляя кимоно:

— Если нет красоты — в тень к ёкай.

Юй-ди важно кивнул, поглаживая нефритовый жезл:

— Если без гармонии — в Хаос под землю.

Джордж открыл блокнот и начал читать, добавляя театрального надрыва:

"Облачный город, платформа над пропастью. Ветер воет, как сирена на космическом корабле. Люк Скайуокер, с мечом синим, как небо Татуина, рубит воздух, пот стекает по его лбу. Дарт Вейдер, в чёрном, как беззвёздная ночь, наступает, его дыхание — хшш-хшш, как сломанный дроид. Люк кричит, голос срывается: 'Ты убил моего отца!' Вейдер отвечает, голос низкий, как гром над Корусантом: 'Нет, Люк. Я твой отец!' Камера берёт крупный план — глаза Люка ширятся, как две луны, музыка Ханса Циммера гремит, он орёт: 'Нет! Это невозможно!' Вейдер протягивает руку в чёрной перчатке: 'Присоединяйся ко мне, и мы править будем вместе, как отец и сын!' Люк смотрит вниз, в пропасть, где облака кружатся, как звёздный вихрь, и прыгает, исчезая в тумане. Конец сцены."

Джордж вытер лоб рукавом и посмотрел на богов:

— Ну как? Драма, поворот, спецэффекты — всё на месте! Рай мне, да?

Один откинулся на спинку, хмыкнув, и отхлебнул эля:

— Хм, громко, конечно, как битва в Вальхалле перед Рагнарёком. Этот твой Вейдер — воин, дыхание — как у Тора с похмелья, это я уважаю. Но что за нытьё? "Нет, невозможно!" — это не сага, а плач младенца у очага! Где доблесть? В пропасть прыгнул — трус, а не герой. Я за ад, пусть Хель его учит мужеству среди волков и мёртвых!

Перун грохнул кулаком по столу, облака затряслись, как от грома:

— Да ты что, Один, глухой, как твой ворон Хугинн? Тут удаль есть — Вейдер, чёрный, как Кощей, говорит: "Я твой батя!" — и всё, душа в пятки у Люка! У нас бы Горыныч так сыну сказал, и тот бы с ним водки выпил за столом, а не нырял куда попало, как лягушка в болото. Прыжок в пропасть — это да, размах! Я за рай, пусть с Ильёй Муромцем гуляет по степям, только ныть меньше надо!

Аматэрасу прикрыла рот рукавом, тихо смеясь, как ветер в бамбуке:

— О, какая грубость, Перун и Один! Где поэзия? Этот Вейдер — как самурай, что потерял господина, голос его — как шёпот ветра в сакуре, а "Я твой отец" — красиво, как цветок перед падением. Но Люк — никакой не ронин, прыгнул, как заяц от тэнгу, а не герой. Я за рай, но пусть учится изяществу, а не орать, как вы двое на пиру!

Юй-ди кашлянул, подняв жезл, и облака-драконы зашевелились:

— Тише, вы все шумите, как базар перед праздником! Сцена эта — как дракон и феникс в битве: Вейдер — порядок, Люк — хаос. "Я твой отец" — это гармония семьи, достойная Поднебесной, но прыжок в пропасть — дисбаланс, где мудрость? У нас бы сын поклонился отцу и пошёл править империей, а не нырял, как глупый карп в реку. Я за ад — пусть в Хаосе учится Конфуцию!

Джордж побледнел, глядя на богов, и пробормотал:

— Погодите, двое за ад, двое за рай? Это что, ничья? Я так не играю!

Один ухмыльнулся, грызя кабанью кость:

— Ничья? У нас в Асгарде так не бывает, смертный. Давай ещё сцену, или я сам тебя к волкам отправлю!

Перун заржал, катая молнию в руках:

— Или к медведям, пусть водку с ними пьёт до утра!

Аматэрасу шепнула:

— К гейшам, пусть научат молчать красиво.

Юй-ди кивнул:

— К драконам, за порядок!

Джордж замахал руками, пот струился по его лицу:

— Ладно, ладно, вот вам следующая — битва на Эндоре, финал "Возвращения джедая"! Это эпично, держитесь! — Он открыл следующую страницу и начал читать, добавляя ещё больше пафоса.

"Лесная луна Эндора, деревья гудят, как оркестр на Татуине. Повстанцы с Люком Скайуокером штурмуют бункер Империи, бластеры сверкают, как звёзды. Эвоки — мелкие мохнатые воины с глазами, как у падавана, — кидают камни и стреляют из луков, их копья звенят, как колокола. Император Палпатин сидит в тронном зале на Звезде Смерти, хрипит, как старый ситх: 'Твоя вера в друзей — твоя слабость!' Вейдер хватает его, бросает в шахту, спасая Люка, молнии гаснут, как угли в костре. Взрывы гремят, Звезда Смерти рушится в огне, эвоки пляшут под барабаны, лес ликует. Конец."

Джордж хлопнул блокнотом по столу, вытирая пот:

— Ну? Экшен, поворот, хэппи-энд — это шедевр! Рай мне, да?

Один отшвырнул кость, рыгнул и расхохотался, чуть не пролив эль:

— Шедевр? Это что, битва при Рагнарёке для детей? Твои эвоки — как пьяные гномы из Мидгарда, кидают камни, будто в кабаке дерутся! Вейдер старика в яму — это по-воински, как Тор с молотом, но где сага? Пляски под барабаны — это не пир в Вальхалле, а сборище бродяг с элем у костра! В ад тебя, смертный, к Хель с её волками, пусть научат эпосу!

Джордж побагровел и топнул ногой:

— Да что ты понимаешь, Один? Эвоки — это милота, народ их обожает! Вейдер — трагедия, а не твой Тор с молотком! Пляски — это радость победы!

Перун грохнул кулаком, звёзды посыпались, как дрова из печки:

— Милота? Да у меня медведи Хагрида круче твоих эвоков — те бы Звезду Смерти лапами разнесли после трёх штофов водки, а не камешками кидались! Вейдер старика в яму — это удаль, как Илья Муромец Змея Горыныча топором! Но пляски под барабаны? У нас бы частушки запели: "Ой, мороз, мороз, не морозь мне нос!" — а не прыгали, как лешие на свадьбе! В рай тебя, Джордж, за размах, но эвоки — в баню, пусть парятся с Бабой Ягой!

Джордж заорал, размахивая руками:

— Какие медведи, Перун? Это космос, а не тайга! Эвоки — стратеги, а не твои пьяные звери! Частушки — это не эпик!

Аматэрасу прикрыла рот зеркалом, хихикая, как ветер в сакуре:

— О, какие вы грубые, Перун и Один! Эвоки — как маленькие ками леса, милые, но слабые, где их изящество? Вейдер, бросающий Палпатина, — это как самурай, что жертвует собой ради чести, красиво, как лепестки перед падением. Но взрывы и барабаны? Это не танец гейш под сямисен, а шум базарных торговцев! В рай, Джордж, за поэзию Вейдера, но эвоки пусть учатся у тэнгу грации!

Джордж топнул ещё раз:

— Да что за тэнгу, Аматэрасу? Эвоки — бойцы, а не танцоры! Взрывы — это эпик, а не ваши тихие песенки!

Юй-ди поднял жезл, и облака-драконы зарычали, заглушая всех:

— Тишина, вы все — как обезьяны на пиру! Вейдер и Палпатин — это дракон и феникс в битве: порядок против хаоса, достойно Небесного трона. Но эвоки? Мохнатые карпы, что кидают камни, — где мудрость Конфуция? Пляски — это не гармония, а сборище пьяных крестьян после урожая! В ад тебя, Джордж, к Хаосу, пока не научишь эвоков порядку!

Джордж схватился за голову, вопя:

— Вы серьёзно? Эвоки — сердце фильма, а вы про каких-то карпов и крестьян! Это классика, а не хаос! Вы ненормальные!

Боги загудели ещё громче. Один орал про волков, Перун грозил медведями и водкой, Аматэрасу вздыхала о гейшах и сямисене, Юй-ди рычал про драконов и Конфуция. Джордж, весь красный от спора, вдруг хлопнул себя по карманам и вытащил смятую бумажку:

— Погодите, вот, нашёл! Это не моё, помощник набросал, но послушайте, может, хоть это вам зайдёт… — Он развернул листок и начал читать, чуть сбивчиво, но с неожиданным чувством.

"Была осень, листья падали, как звёзды на землю. Отец, старый плотник с мозолистыми руками, мастерил сыну деревянный меч в сарае, где пахло стружкой и смолой. Сын, малец лет семи, бегал вокруг и кричал: 'Я рыцарь, я рыцарь!' Отец молчал, только улыбался, вырезая рукоять. А вечером, у очага, где потрескивали дрова, сын притих и спросил: 'Пап, ты меня бросишь?' Отец положил руку ему на голову, тяжёлую, но тёплую: 'Никогда, сынок. Мы вместе, пока дышим.' И они сидели, глядя на огонь, а меч лежал рядом, простой, но тёплый, как их молчание."

Джордж закончил, замялся, глядя на притихших богов:

— Ну… это не взрывы, не Звезда Смерти, но трогает же, да?

Зал замер. Один отложил рог с элем, уставившись в пустоту, борода его дрогнула. Перун перестал катать молнию, глаза заблестели. Аматэрасу опустила зеркало, тихо вздохнув. Юй-ди кашлянул, но не строго, а как-то мягко, словно проглотил комок.

Один заговорил первым, голос хриплый, как ветер над фьордами:

— Помню, как отец мой, Бор, учил меня копьё держать. Я ещё не был Одином, просто сопляк с двумя глазами, бегал по камням Мидгарда. Он сказал: "Бей прямо, сын," — и смеялся, когда я в дерево попал вместо мишени. Потом Рагнарёк, битвы, волки… а тот день — тёплый, как твой очаг, Джордж. Не сага, но… душа.

Перун хлопнул себя по колену, борода затряслась:

— А у меня батя, громовержец старый, в лесу меня потерял, когда я мал был. Я ревел, как медвежонок, пока он с топором не выскочил: "Не ори, Перунка, волков спугнёшь!" Потом водки мне плеснул — мал ещё был, а всё равно тепло до сих пор в груди. Эх, удаль — это не только битвы, а вот такое…

Аматэрасу улыбнулась, глаза заблестели, как утреннее солнце:

— Мой отец, Идзанаги, рисовал мне солнце на песке у моря. Я ещё не сияла, просто девочка с косичками, босая. Он говорил: "Ты будешь светить, дочка," — и я верила. Теперь я богиня, а тот песок всё снится… твой плотник, Джордж, он как мой отец, простой, но живой.

Юй-ди важно кивнул, но голос смягчился, как шелест звёзд:

— Мой отец, первый Император Небес, учил меня считать звёзды над Поднебесной. Я был мальцом, путал их, а он смеялся: "Гармония — в тебе, сын." Потом я стал Юй-ди, правлю небесами, но те звёзды… они проще твоей Звезды Смерти, Джордж, но живее, как твой очаг.

И вдруг — хлоп! — из ниоткуда возник стол, заваленный едой и напитками разных стран. Водка в штофах от Перуна, пахнущая степью и дубом. Эль в рогах от Одина, с пеной, как волны фьордов. Саке в кувшинах от Аматэрасу, лёгкое, как роса на сакуре. Байцзю в нефритовых чашах от Юй-ди, огненный, как дыхание дракона. Рядом — расстегаи с рыбой, олений пирог, вагаси с красной фасолью и баоцзы с мясом.

Перун схватил кувшин саке и глотнул:

— Ох, Аматэрасу, твоя водичка — как роса после грозы, но греет, зараза!

Аматэрасу попробовала водку, кашлянув:

— Перун, твоя вода — как удар молнии в горло, но душа в ней есть, живая!

Один отхлебнул байцзю, крякнув:

— Юй-ди, твой огонь — как дыхание дракона, что сжёг бы Мидгард, уважаю!

Юй-ди откусил расстегай, жуя:

— Перун, твоя еда — как степь, простая, но сытная, достойно Небес!

Боги загудели, захохотали и начали петь. Один затянул сагу про Тора, голос гремел, как буря: "Молот в небе, гром в горах!" Перун подхватил частушку, топая ногой: "Ой, мороз, мороз, не морозь мне нос, я с богами пью, не замёрзну!" Аматэрасу пропела что-то нежное про сакуру, её голос звенел, как сямисен: "Лепестки плывут, свет луны зовёт…" Юй-ди гудел гимн Небесного трона, низко и важно: "Звёзды в вышине, мир в руке моей…"

А в углу стоял Джордж, забытый богами, но живой. Перед ним открылись три двери, сияющие в облаках:

Ад: Огонь полыхал, медведи Перуна дрались с волками Одина, вопли и хохот гремели, как в пьяной таверне.

Рай: Свет лился мягко, гейши Аматэрасу танцевали под звёздами Юй-ди, тишина звенела, как хрусталь.

Земля: Шумный бар, где пахло пивом и жареной картошкой, люди смеялись, чокались кружками, очаг потрескивал в углу.

Джордж почесал затылок, глядя на двери:

— В раю климат лучше — светло, тихо, красиво. В аду компания веселее — медведи, волки, шумно, как на премьере. Но на земле… есть и то, и другое. Взрывы и битвы — это круто, Звезда Смерти — шедевр, но настоящее — вот оно, у очага, с пивом и друзьями, с простыми радостями, которые мы, мешки с костями, вечно забываем за своим самомнением.

Он шагнул к двери Земли, бормоча себе под нос:

— Пусть боги поют, а я пойду писать про плотников, про очаги… без световых мечей, но с душой.

И тут, в тени мироздания, Великое Ничто — бесформенное, древнее, как само время — наблюдало за этим маленьким осколком бытия. Оно хмыкнуло, если Ничто вообще может хмыкать:

— Весело у них тут, живо, шумно. Загляну ещё, когда звёзды надоедят и тишина приестся…

Боги пели, стол гнулся от еды и напитков, их голоса сливались в странный, но тёплый хор. Джордж растворился в земном шуме, с улыбкой и без блокнота, оставив позади битвы и судьбы галактик...