Суд чести

Радио в шлеме Алексея Белова хрипло выдохнуло приказ, прерывая тишину двигателя его мотоцикла – корпоративной модели 'Уралец-М', выданной казачьему посту князьями Васнецовыми. 'Белов, срочный вызов. Офис 'УралПрома' на улице Корпоративной атакован бандой 'Анархия мать порядка'. Один из них пытается скрыться на угнанной машине. Координаты уже на твоём навигаторе. Нейтрализуй и передай полиции.' Голос диспетчера звучал безэмоционально, как всегда, словно читал инструкцию по сборке мебели. Алексей лишь кивнул про себя, хотя его никто не видел, и рванул с места, резина мотоцикла оставила на асфальте короткий, яростный след. 'Опять эти клоуны', – подумал он с привычным цинизмом, мчась сквозь поток машин, которые расступались перед синей мигалкой на его шлеме.

Двигаясь по улицам Екатеринбурга, Алексей не мог не отметить контраст, который разрывал мегаполис на части, как плохо зашитая рана. Справа тянулись неоновые вывески богатых кварталов: 'Васнецов-Плаза' сияла голубым светом, рекламируя эксклюзивные технологии для лояльных граждан, а рядом 'УралПром-Тауэр' возвышался стеклянным монолитом, символом корпоративной мощи. Но стоило свернуть влево, как мир менялся: грязные трущобы, дома с облупившейся краской, люди в потрёпанной одежде, толпящиеся у водяных колонок с ограниченным доступом. 'Технологии как инструмент контроля', – вспомнил Алексей лекции из академии, и сейчас эта фраза обретала зловещую конкретность. Он видел, как дети играли рядом с ржавыми трубами, в то время как в 'Плазе' им, наверное, вживляли чипы для развлечений. Социальное неравенство не было абстракцией – оно было повсюду, и Алексей, проезжая мимо, чувствовал лёгкий укол стыда, который тут же заглушал цинизмом: 'Что я могу сделать? Я всего лишь казак на службе.'

Анархист, которого он преследовал, вихрем нырнул в узкие переулки старого города, где высокие технологии уступали место кирпичной кладке и запаху сырости. Мотоцикл Алексея с трудом протискивался между стенами, и на миг он подумал бросить погоню – слишком рискованно, можно разбиться. Но тут в голове всплыли слова деда Нестора, сказанные накануне: 'Алексей, помни наш кодекс. Не тот, что в уставе корпорации, а тот, что в сердце. Честь – в правде, верность – земле.' Он сжал руль, и его лицо, загорелое и мужественное под шлемом, исказилось внутренней борьбой. 'Да какой там кодекс, – мысленно огрызнулся он. – Я служу Васнецовым, они кормят мою семью, обеспечивают Софию учёбой, мать с отцом живут в охраняемом квартале.' Но долг перед семьёй, который был его якорем, сейчас ощущался как цепь, приковывающая к системе. Он не отступил, прибавил газу, и мотоцикл рванул вперёд, преодолевая узость переулков с решимостью, которую он сам едва понимал.

– Сдавайся! – крикнул Алексей, настигая анархиста у заброшенного завода на окраине, где ржавые конструкции упирались в серое небо. Угнанная машина, разбитая и дымящаяся, замерла у ворот, а сам преступник, парень лет двадцати в рваной куртке с нашивкой 'Анархия', пытался выбраться через разбитое окно. Алексей блокировал путь своим мотоциклом, резко затормозив, и подошёл, вытаскивая наручники. Силой он выволок анархиста из машины, прижал к капоту, чувствуя, как тот дёргается в бессильной ярости. – Спокойно, герой. Игра окончена.

– Иди к чёрту, казачок! – выплюнул анархист, его лицо было бледным от страха и злости. – Ты служишь этим ублюдкам, которые грабят народ! 'УралПром' выкачивает из нас всё, а ты им помогаешь! Я не бандит, я борец! Алексей, затягивая наручники, усмехнулся, но в его глазах промелькнула тень сомнения. – Борец? С разбитыми стёклами? Молодец. А теперь посиди тихо, пока полиция не приедет. Он оттащил парня в сторону, и тот, спотыкаясь, прошипел: – Ты сам раб системы, служака. Когда-нибудь проснёшься. Эти слова, сказанные с такой ненавистью, застряли в голове Алексея, как заноза, хотя он и отмахнулся от них про себя.

Вскоре прибыли полицейские – двое в синей форме с нашивками Евроазиатского союза, их лица выражали скуку и раздражение. Алексей передал им анархиста, заполнил стандартные документы на портативном планшете, его пальцы механически выводили данные: 'Задержан за нападение на корпоративный объект.' Он наблюдал, как преступника уводят в машину, и в голове мелькнула мысль о причинах его бунта. 'Может, он прав? – подумал Алексей с горькой иронией. – Мы все здесь в какой-то клетке.' Но тут же добавил: 'Нет, это просто отмазка для вандалов.' Он сел на мотоцикл, завёл двигатель, и звук заглушил внутренний диалог. Направляясь к казачьему посту, он проехал мимо рекламного щита с улыбающимся лицом князя Васнецова, и это зрелище вызвало у него лёгкую тошноту.

Возвращение в центральное управление казачьего поста было похоже на вход в стерильную камеру: белые стены, мониторы с картами города, запах дезинфекции. Алексей доложил о выполнении приказа начальнику смены, казаку Степану Разину, человеку с каменным лицом и глазами, видевшими только цифры отчётности. – Задание выполнено, анархист передан полиции. Документы оформлены. Разин кивнул, не отрываясь от экрана. – Хорошо, Белов. Князь будут доволен. Кстати, он просил тебя зайти к нему.

Алексей Белов вошёл в кабинет князя Васнецова, и первое, что он почувствовал, – это холод. Не физический, хотя кондиционеры гнали струи ледяного воздуха, а тот, что просачивается в кости от совершенной, стерильной беспристрастности этого места. Кабинет на верхнем этаже корпоративной башни 'УралПром-Тауэр' напоминал склеп из полированного стекла, черного дерева и стали – здесь не было ничего лишнего, ничего, что говорило бы о человеческом присутствии, кроме самого князя за огромным столом. Алексей, в своей казачьей форме машинально встал по стойке смирно, чувствуя, как напряглась каждая мышца его спины. Он замер в нескольких шагах от стола, глядя прямо перед собой, в пространство над головой сидящего человека, как учили в академии: не в глаза, но и не в пол, демонстрируя почтительность, лишённую подобострастия.

Он стоял так, может быть, минуту, а может, пять, слушая лишь тихое жужжание климатической системы и отдалённый гул мегаполиса, просачивающийся сквозь герметичные стеклопакеты. Время в этом кабинете текло иначе – словно его высасывала вакуумная тишина.

Наконец князь поднял глаза от голографического экрана, встроенного в поверхность стола. Его взгляд, пронзительный и тяжелый, медленно прополз по фигуре Алексея, словно взвешивая его на невидимых весах. Васнецов был мужчиной в годах, но годы эти лежали на нём не морщинами усталости, а патиной безупречного, выверенного до мелочей контроля. Черты лица – аристократические, резкие, с орлиным носом и тонкими губами – казались высеченными из старого желтоватого мрамора. Он был одет в тёмно-серый костюм безупречного кроя, настолько лишённый каких-либо отличительных знаков, что сам по себе становился знаком принадлежности к касте, для которой роскошь давно превратилась в нечто самоочевидное и не нуждающееся в демонстрации.

– Белов, – произнес князь. Его голос был низким, размеренным, лишённым интонационных скачков, каждое слово падало, как отполированный камень в тихую воду.

– Ваше сиятельство, – автоматически ответил Алексей, слегка наклонив голову.

Казалось, ещё мгновение – и ледяная тишина снова поглотит их. Алексей позволил себе на секунду отвести взгляд от стены позади князя и скользнуть по огромным, от пола до потолка, окнам кабинета. За ними лежал вечерний Екатеринбург – море огней, разделённое чёткими линиями магистралей и тёмными провалами парков. С этой высоты город казался красивой, сложной игрушкой, абстрактной картой, где не было места грязи переулков, запаху нищеты и крикам отчаяния, которые он слышал сегодня днём. Он видел светящиеся неоном шпили 'Васнецов-Плазы', тёмный квадрат казарм на окраине, ленту реки Исети, разрезающую мегаполис пополам. Контраст был ослепительным и от этого ещё более горьким. Там, внизу, кипела жизнь – грязная, сложная, голодная. А здесь, наверху, царила эта ледяная, всевидящая тишина.

– Вы показали себя исполнительным и… предсказуемым сотрудником, – продолжил князь, положив ладони на стол, пальцы сложив в спокойную пирамиду. – Что ценно. Система держится на предсказуемости, на лояльности, на четком понимании каждым своей роли. Ваша семья, насколько мне известно, всегда понимала свою роль прекрасно.

Внутри у Алексея что-то едва заметно дрогнуло. Упоминание семьи прозвучало не как комплимент, а как напоминание о цепях. 'Предсказуемым'. Слово обожгло, словно укор.

– Благодарю, ваше сиятельство, – сказал он, не изменяя позы.

– Поэтому я доверяю вам задание, требующее не только силы, но и… деликатности, – князь сделал паузу, давая словам осесть. – Прокурор города, Василий Семёнович Ульянов. В последнее время его поведение вызывает определённые вопросы. Есть информация, возможно, не подтверждённая окончательно, о его… контактах с элементами, угрожающими стабильности нашего союза.

Алексей едва не моргнул от неожиданности. Прокурор Ульянов? Старый друг его деда Нестора, тот самый, с которым они по праздникам делили чай и воспоминания? Человек с тихим голосом и умными, усталыми глазами?

– Какими элементами, ваше сиятельство? – спросил Алексей, стараясь, чтобы в его голосе не дрогнула ни одна нота.

– Банды, – произнес князь, и слово повисло в воздухе, тяжёлое и неопределённое. – Радикалы. Те, кто называет себя борцами за справедливость, но на деле сеют хаос и подрывают основы. Их методы становятся всё более дерзкими, как вы могли убедиться сегодня. Прокурор, отвечающий за законность, не может позволить себе даже тени подобных связей. Это подрывает доверие ко всей системе правосудия Евроазиатского союза.

Князь говорил спокойно, но каждое его слово было отточенным лезвием.

– Ваша задача – установить за ним негласное наблюдение. Действуйте осторожно, не привлекая внимания. Докладывайте мне лично обо всём, что покажется вам подозрительным: о необычных встречах, маршрутах, контактах. Любая мелочь может быть важна. Вы понимаете значимость этого поручения?

– Да, ваше сиятельство, – ответил Алексей, и его собственный голос прозвучал ему чужим, механическим. – Но… прокурор Ульянов… Он пользуется большим уважением.

– Уважение не защищает от ошибок, юноша, – парировал князь, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на холодную усмешку. – А иногда даже способствует им, создавая иллюзию безнаказанности. Кроме того… – он откинулся в кресле, и его взгляд стал проницательнее. – Я знаю, что он близкий друг вашего деда, отца Нестора. Человек почтенный, духовный наставник. И именно поэтому ваша бдительность должна быть удвоена. Семейная честь – вещь хрупкая. Она может пострадать не только от прямых действий, но и от дурного соседства. Если друг семьи окажется замешан в чём-то грязном, тень ляжет на всех, кто был с ним рядом. На вашего деда. На ваших родителей. На вашу сестру. Вы же не хотите, чтобы их репутация была запятнана?

Это был удар ниже пояса, нанесённый с аристократической вежливостью. Алексей почувствовал, как у него похолодели пальцы. Князь не просто давал задание – он вплетал его в саму ткань его обязательств, сталкивая долг перед корпорацией с долгом перед семьёй. 'Семейная честь требует бдительности' – эти слова прозвучали не как совет, а как приговор. Он представлял себе деда Нестора, его спокойное, мудрое лицо, его рассказы о настоящей казачьей чести, которая не в слепом повиновении, а в правде. А теперь ему, Алексею, предстояло шпионить за другом этого человека.

Внутренний конфликт, тлевший в нём с утра после разговора с задержанным анархистом, вспыхнул с новой силой. С одной стороны – приказ, безопасность его близких, гарантированная верность системе, которая дала им кров и относительное благополучие. С другой – глухое, растущее чувство, что что-то здесь гниёт в самой основе. Что 'стабильность', о которой говорит князь, держится на страхе и молчании. Что он, Алексей, превращается в инструмент для зачистки любых неудобных вопросов, даже если они задаются порядочными людьми.

– Я… я понимаю, ваше сиятельство, – наконец выдавил он из себя. Голос звучал хрипло. – Задание будет выполнено. Я доложу о любых подозрительных действиях прокурора Ульянова.

Он произнёс это, и слова стали печатью, скрепляющей сделку с его собственной совестью.

Князь кивнул, удовлетворённо.

– Хорошо. Детали и доступ к необходимому оборудованию вы получите от моего помощника. Действуйте незаметно. И помните, Белов, – его взгляд снова стал тяжёлым, как свинец, – это не просто служебное поручение. Это проверка вашей проницательности и верности. Для вас и вашей семьи. Вы свободны.

Это было откровенное напоминание о том, что благополучие Беловых висит на волоске его, Алексеевой, лояльности.

Алексей резко кивнул, выполнил безупречный поворот и направился к выходу. Его шаги по бесшумному карельскому граниту отдавались в висках глухим стуком. Он не оборачивался, чувствуя на спине холодный, оценивающий взгляд князя, впивающийся в него, словно щуп, проверяющий на прочность.

Дверь кабинета мягко закрылась за ним, отсекая ледяную тишину. Алексей оказался в пустом, освещённом мягким светом коридоре. Он сделал несколько шагов, опёрся ладонью о холодную стену и закрыл глаза, пытаясь заглушить какофонию внутри. Долг перед корпорацией, которой он присягал. Слова деда о чести, которая не продаётся. Лицо прокурора Ульянова, спокойное и доброе. И лицо князя Васнецова, безжалостное, как лезвие.

'Ты сам раб системы, служака. Когда-нибудь проснёшься.' Слова того анархиста из переулка прозвучали в памяти с пугающей ясностью.

Он оттолкнулся от стены, выпрямился. Внешне он был всё тем же собранным, принципиальным казаком, готовым выполнить приказ. Но внутри что-то необратимо сдвинулось. Расследование, которое только что началось, уже перестало быть просто служебным заданием. Оно стало личным. Глубинной трещиной в фундаменте его мира. И Алексей не знал, куда эта трещина его приведёт – к спасению или к окончательному падению. Он медленно пошёл по коридору к лифтам, его тень, отбрасываемая скрытыми светильниками, тянулась за ним длинной и искажённой, как предчувствие.

Дорога от ледяного кабинета князя до дома заняла у Алексея почти час, но время растянулось, как резиновая лента, наполненная свинцовыми мыслями. Он ехал на своём мотоцикле по знакомым улицам охраняемого квартала 'Васнецовские Липы', где в вечернем воздухе витал запах чистой воды из поливальных машин и дорогих специй из ресторанов. Освещённые тёплым светом витрины, ухоженные газоны, патрули в корпоративной форме – всё это должно было успокаивать, говорить о стабильности и порядке. Но для Алексея сегодня эти знакомые картины казались театральными декорациями, за которыми скрывалась пустота. Он загнал байк в подземный гараж их жилого комплекса, и звук двигателя, гулко отразившийся от бетонных стен, отдался в нём ощущением ловушки. Лифт мягко поднял его на восемнадцатый этаж. Дверь квартиры открылась перед ним с тихим щелчком, выпустив волну тепла и знакомого запаха жареной картошки с луком – мама, Василиса, готовила ужин, как всегда по четвергам.

Он замер в прихожей, сняв сапоги, и слушал доносящиеся из столовой голоса. Голос отца, Евгения, ровный и уверенный, рассказывал что-то о новых квотах на водоснабжение для их сектора. Смешок сестры Софии. Тихий, размеренный ответ деда Нестора. Обычная жизнь. Его жизнь. Та самая, которую князь Васнецов сегодня так искусно использовал в качестве рычага. Алексей почувствовал ком в горле – горечь от того, что этот уют, эта безопасность стали разменной монетой. Он глубоко вдохнул, пытаясь стряхнуть с лица маску ледяной отстранённости, которую надел в кабинете князя, и вошёл в гостиную.

– Алексей, наконец-то! – обернулась с кухни Василиса, её лицо, обычно мягкое и умиротворённое, сейчас было слегка напряжённым от хлопот. – Садись, всё уже на столе. Ты сегодня какой-то бледный. Устал?

Он кивнул, не в силах вымолвить банальное 'всё в порядке'. Прошёл в столовую, где за большим дубовым столом уже сидели все. Отец, Евгений, в домашней рубашке с корпоративным шевроном на кармане, отложил планшет с рабочими отчётами. Дед Нестор, в своей простой тёмной рясе, медленно перебирал чётки, его взгляд был где-то далеко. София, пятнадцатилетняя, с любопытством посмотрела на брата своими большими, ясными глазами.

– Садись, сын, – сказал Евгений, указав взглядом на свободный стул рядом с собой. – Рассказывай, как прошёл день?

Алексей молча опустился на стул. Перед ним поставили тарелку с дымящейся картошкой и котлетой, но аппетита не было. Он видел, как мать украдкой взглянула на него, заботливо положила ещё кусок хлеба, и этот простой жест вызвал в нём приступ стыда.

– Да ничего особенно, – наконец начал он, вертя в пальцах вилку. Голос звучал глухо, будто из колодца. – Князь дал новое задание. Не из обычных.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов, семейной реликвии. Даже София перестала ковырять еду, уставившись на брата. Нестор поднял глаза, и его взгляд, обычно тёплый и спокойный, стал пристальным, изучающим.

– Какое задание? – спросил Евгений, отложив салфетку. В его тоне прозвучала профессиональная заинтересованность и та тень тревоги, которую он всегда тщательно скрывал.

Алексей посмотрел на тарелку, потом поднял глаза, встретившись сначала с взглядом отца, потом деда. Он знал, что сейчас скажет, и знал, что это взорвёт тишину их дома. Но молчать было нельзя. Это касалось всех.

– Мне поручено установить негласное наблюдение за прокурором Ульяновым. Василием Семёновичем.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Мать Василиса ахнула, прикрыв рот ладонью. София нахмурилась, не до конца понимая. Евгений замер, его лицо стало непроницаемым. А дед Нестор… Нестор перестал перебирать чётки. Его пальцы застыли на деревянных бусинах. В его глазах, глубоких и мудрых, вспыхнула молния – не удивления, а сразу гнева, горячей, сдерживаемой ярости.

– За Васей? – тихо, но очень чётко произнёс старик. Его голос, обычно бархатный, сейчас натянулся, как струна. – За моим другом? Ты говоришь, тебе приказали шпионить за Василием Семёновичем Ульяновым?

– Дед, ты же знаешь, он… – начал Алексей, но отец резко перебил его.

– Это высокая честь, Алексей! – сказал Евгений, и в его голосе зазвучали знакомые ноты официального одобрения, которые он использовал, говоря о корпоративных директивах. – Доверие самого князя! Он лично тебе поручил? Это значит, что наш род, наша семья считаются надёжными, лояльными. Это подтверждение нашего статуса. Василий Семёнович… конечно, человек уважаемый, но если князь видит угрозу в его связях…

– Каких связях?! – Нестор ударил ладонью по столу, и тарелки звякнули. Он привстал, опираясь на край стола, его седая борода тряслась от возмущения. – Какой угрозе? Вася – честнейший человек! Он сорок лет служил закону! Что он может сделать? Кого может бояться князь Васнецов? Старика, который помнит, как всё начиналось?

– Отец, успокойся, – бросила испуганная Василиса, её глаза метались между мужем и свекром. – За столом не кричат. Алексей только передал задание.

– Он передал не задание, Василиса, он передал приговор! Приговор дружбе, приговор совести! – Нестор не унимался, его глаза горели. Он смотрел прямо на Алексея, и в этом взгляде было столько боли и разочарования, что у того сжалось сердце. – Система требует предательства, сынок. Сначала она просит немного – закрыть глаза на мелкую несправедливость. Потом – прогнуться под приказ. А потом – вот оно, настоящее: ступай и следи за тем, кто тебе как родной. Кто с твоим дедом на фронте служил, кто в нашем доме хлеб-соль делил!

– Долг перед семьёй… – начал было Алексей, но слова застряли. Он вспомнил лицо князя, его холодный, оценивающий взгляд, его фразу о 'семейной чести'. И ему стало физически тошно.

– Долг? – Нестор горько рассмеялся, коротко и сухо. – Твой отец говорит о долге перед системой, которая держит нас в этом золотом загоне. Чистая вода, охрана, полные магазины – это наша плата за молчание, Алексей. За отказ видеть правду. А правда в том, что они, – он махнул рукой в сторону окна, за которым сияли огни корпоративных башен, – столетиями стирают память. Стирают Россию. Подменяют её своими мифами о кланах и союзах. Василий что-то нашёл. Я это чувствую. Он что-то знал, что-то такое, что опасно для их лживой истории. И за это его уберут. А ты станешь инструментом.

– Нестор, хватит! – Евгений вскочил, его лицо покраснело. – Ты сводишь с ума семью своими… своими еретическими идеями! Какой памятью? Какая Россия? Существует Евроазиатский союз, существуют корпорации, которые обеспечивают порядок! Мы живём в безопасности благодаря им! Благодаря нашей лояльности! Ты хочешь, чтобы София пошла в школу на периферии? Хочешь, чтобы мы мылись из ведра, как те, кто за кольцом? Вся наша жизнь, всё, что мы имеем – это благодаря службе! И если князь видит угрозу в Ульянове, значит, так надо! Значит, он прав!

Спор разгорался, как пожар в сухой траве. Алексей сидел, зажатый между двумя стенками – холодной, железной логикой отца и пылающей, ранящей правдой деда. Он смотрел на свою тарелку, где еда остывала, и чувствовал, как трещина, возникшая в кабинете князя, раскалывает теперь его собственный дом.

– Пап, деда, перестаньте, пожалуйста, – тоненький голосок Софии прозвучал неуверенно. Все обернулись. Девушка сидела, сгорбившись, её глаза были широко раскрыты от страха. – Я не понимаю…

– Всё в порядке, Софочка, – быстро сказала Василиса, пытаясь взять ситуацию под контроль. Её руки дрожали, когда она дотронулась до плеча дочери. – Взрослые обсуждают работу. Ничего страшного. Иди в комнату, дорогая, если не хочешь слушать. Тебе же скоро сессия, нужно заниматься.

– Мне нужно заниматься, скоро сессия, – машинально, как заученную фразу, повторила София. Но она не встала. Её взгляд скользил по лицам отца, деда, брата – растерянный, испуганный, ищущий опору в этом внезапном хаосе.

Алексей поймал её взгляд и увидел в нём то же смятение, что терзало его самого. Она видела, как рушится незыблемый мир семьи, где отец был столпом порядка, а дед – хранителем мудрости. И они кричали друг на друга.

– Успокойся, отец, – снова заговорил Евгений, но уже тише, сдавленно. Он сел, проводя рукой по лицу. – Ты подставляешь нас всех. Такие разговоры… Если их услышат… Ты знаешь, что бывает с теми, кто сеет сомнения. Не только с ним, со всей семьёй. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы Алексея сняли с задания? Чтобы меня понизили? Чтобы нас выселили отсюда?

– Я хочу, чтобы мой внук не стал палачом, Евгений, – глухо ответил Нестор. Он тоже сел, будто вся ярость вышла из него, оставив только горькую усталость. – Я хочу, чтобы он помнил настоящую честь. Не ту, что в корпоративных уставах прописана – слепое повиновение. А ту, что в сердце. Честь – это стоять за правду, даже если страшно. Даже если дорого. Вася Ульянов искал правду. И за это его теперь будут судить свои же. А мы… мы должны молчать?

Алексей сжал кулаки под столом. Слова деда жгли, как раскалённое железо. 'Настоящая честь'. Он вспомнил, как мальчишкой сидел у Нестора на коленях, слушая истории о казаках, которые защищали слабых, а не сильных. О чести, которая не в лампасах и нашивках, а в поступках. И теперь этот самый дед смотрел на него, и в его взгляде был вопрос: какой путь ты выберешь?

– Я… я должен выполнить приказ, – тихо сказал Алексей, и его собственный голос показался ему предательским писком. – Князь сказал… Он сказал, что это проверка лояльности. Для всей семьи. Если я откажусь или провалю…

– Они используют нас, сынок, – перебил его Нестор, уже без гнева, с бесконечной печалью. – Используют нашу любовь друг к другу как ошейник. Страх за близких – самое мощное оружие. И они направляют его на то, чтобы мы сами превращались в своих же тюремщиков.

Василиса заплакала, тихо, беззвучно, вытирая слёзы краем фартука. Она не знала, кого слушать, кого поддержать. Муж, который обеспечивал их стабильность, или свекор, который говорил о чём-то важном, но опасном. Её мир, выстроенный на тихом послушании и заботе, трещал по швам.

– Мам, не плачь, – шепнула София, но сама была на грани слёз. Она встала, отодвинув стул. – Я… я пойду. Мне правда нужно заниматься.

Она быстро вышла из столовой, но не закрыла плотно дверь в свою комнату. Щель осталась, и Алексей знал – она стоит там, в темноте коридора, прижавшись к стене, и слушает. Слушает, как рушится фундамент её жизни. Как его рушит он, Алексей, своим молчаливым согласием, своей готовностью 'выполнить приказ'.

– Так что ты будешь делать, Алексей? – спросил Евгений, глядя на сына строго, по-деловому. – Ты получил задание от князя. Отказаться – значит подвести семью. Значит, признать, что мы ненадёжны. Последствия ты можешь представить.

– А согласиться – значит предать друга, – возразил Нестор, не глядя ни на кого, уставившись в свои скрюченные, прожитые годы руки. – Предать память. Предать правду. И предать самого себя. Выбирай. Но знай, что одно из этих решений сделает тебя рабом. Навсегда.

Тишина снова наполнила комнату, но теперь это была тяжёлая, гнетущая тишина раскола. Алексей поднял голову. Он видел страх в глазах матери. Видел жёсткую, испуганную решимость в глазах отца. Видел мольбу и боль в глазах деда. И он чувствовал на себе невидимый взгляд сестры из-за приоткрытой двери.

Внутри у него всё кричало. Кричало от несправедливости этого выбора. Долг перед семьёй, которую он любил и которой поклялся защищать, сталкивался с чем-то более глубоким, с тлеющей искрой, которую сегодня раздули слова анархиста и ледяной приказ князя. Он был казаком. Но что это сейчас значило? Служака системы, охраняющий тюрьму, в которой живёт его семья? Или…

– Я буду следить, – наконец выдохнул он. Слова вышли беззвучным шёпотом, но в тишине они прозвучали как приговор. – Как приказано. Я буду докладывать.

Он не смотрел на деда. Не мог. Он смотрел на стол, на узоры дерева, и чувствовал, как что-то важное, невидимое, рвётся внутри него навсегда.

Евгений кивнул, удовлетворённо, будто только что заключил выгодную сделку. – Правильное решение, сын. Разумное.

Нестор ничего не сказал. Он просто медленно поднялся из-за стола, его движения были тяжёлыми, будто он внезапно постарел на десять лет. Без единого слова, не глядя ни на кого, он вышел из столовой и направился в свою комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Этот молчаливый уход был страшнее любой ярости.

Алексей остался сидеть, чувствуя вкус горечи на языке. Ужин был безнадёжно испорчен. Воздух в комнате казался густым и непроглядным. Где-то в квартире тихо плакала Василиса. Из щели в дверь в коридор по-прежнему тянулось напряжённое внимание Софии. А в его груди зияла пустота, куда только что провалилась последняя опора – вера в то, что долг, честь и семья могут идти рука об руку. Теперь он знал: он выбрал одну дорогу. И где она приведёт, он боялся даже думать. Завтра начнётся слежка. А сегодня ему предстояло уснуть с этой новой, страшной правдой о себе самом.