Суд мёртвых. Том I: Оправдание убийцы

Площадь дышала, как один огромный зверь. Люди стояли плечом к плечу. Никто не расходился. Все знали: сейчас начнётся Суд. А Суд — это всегда страх и кровь.

В центре площадки лежал круг из светлых плит. Над ним плавали маски Судей — большие, гладкие, как из кости. У масок не было лиц, только пустые глазницы. Когда в городе проливается намеренная кровь, такие маски появляются сами. Это знак: начинается Суд. Душа убитого говорит «зачем», убийца отвечает, а все, кто рядом, становятся присяжными. Судьи слушают. Потом решают.

Сегодня убили женщину. Она лежала на камнях, горло перерезано. Рядом стоял мужчина в чёрном плаще, руки по локоть в крови. Толпа шумела, но никто не смел дотронуться до тела. Пока идёт Суд, трогать нельзя — таков порядок.

Прозвучал тихий вопрос. Голос поднялся из груди мёртвой, как пар из горячей воды:
— Зачем?..

Это Эхо. Последний голос убитого. Его слышат все, кто попал на Суд. Эхо всегда спрашивает одно и то же: «Зачем?» Ответ убийцы и есть его шанс.

Мужчина усмехнулся. Сказал коротко:
— Потому что я хотел.

Толпа ахнула. Обычно все твердят что-то привычное: «защищался», «не хотел», «случайно». Любая причина может стать оправданием. Если Судьи принимают оправдание, на убийце появляется печать — и он уходит живой. Но этот не оправдывался. Он просто хотел.

Красный свет вспыхнул у него на груди. Нарисовалась простая спираль — печать желания. От неё тонкими нитями свет побежал к людям по краям круга. Несколько присяжных, сами того не понимая, шагнули ближе. Женщина в платке прижала к груди корзину, но встала между убийцей и толпой, будто намерена его прикрывать. Старик с тростью тоже потянулся вперёд. Печать цепляет слабых — это видно сразу.

Сбоку стоял парень в тёмном плаще. Лица почти не было видно — капюшон заслонял глаза. У него были разные глаза: правый — холодный голубой, левый — золотой, как тёплый металл. Парня звали Кайрен. Он смотрел на красную печать так, как волк смотрит на мясо, но не спешил.

Сейчас он мог бы украсть эту печать. Он умел это делать. Это его сила и его проклятие. Он ворует чужие оправдания. Чтобы украсть, нужно войти в Суд, перекрыть чужие слова своими и взять на себя чужой мотив. Тогда печать сорвётся с убийцы и войдёт в него. За это он платит памятью. Каждый раз — какой‑то частью себя. Но он всё равно делает это. Потому что когда‑то его семья умерла на Суде. И чужое оправдание спасло ему жизнь.

— Не смей.

Женский голос прозвучал отчётливо. Толпа расступилась. Из неё вышла девушка в белом плаще. На груди у неё висела Эхо капсула — стеклянная сфера с золотым вихрем внутри. Волосы у девушки были светлые, почти серебряные. Лицо — молодое, спокойное. Глаза голубые и очень прямые.

— Я буду свидетелем, — сказала она. — Меня зовут Саэлла. Я — хранительница Эха.

Маски Судей чуть повернулись к ней. Судьи всегда слышат хранителей. Их слова для них важны.

— Этот человек, — Саэлла кивнула на убийцу, — не имеет оправдания. Его фраза — пустая. Желание убивать — не причина.

Мужчина в чёрном усмехнулся шире:
— А Суд — что, не убийство? Вы убиваете словом. Я — ножом. Какая разница?

— Разница есть, — ответила она. — Суд рождается, чтобы остановить новое убийство. А ты удовольствуешься старым.

Толпа загудела. Те, кто тянулись к убийце, остановились. Нити от печати стали тоньше. Маски Судей дрогнули.

Кайрен смотрел на Саэллу внимательно. Жрецы Эха обычно говорят правильные слова. Но в её голосе не было холодной службы. Она правда верила.

В груди убийцы печать засветилась ярче. Он рванулся вперёд, шагнул к кругу. Кайрен сделал шаг тоже. Их разделяли три метра и одно «нельзя».

— Она моя! — крикнул убийца и потянулся к печати.

Кайрен поднял ладонь. В груди у него вспыхнул старый ожог — печать «Должен». Это его первый трофей. Этой печатью он ставит невидимый щит, когда «должен защитить».

— Должен, — прошептал он.

Нож убийцы ударил в воздух и скользнул в сторону, как по стеклу. Клинок не коснулся цели. Боль всё равно ударила Кайрену в плечо — так всегда, когда он ставит щит. Он заплатил памятью. Где‑то внутри, как нитка, оторвалась мелочь: запах жареных яблок. Он ещё попытался ухватить этот запах, но он исчез. Обычная цена. Он не повёл и бровью.

Саэлла подняла Эхо капсулу:
— Смотрите.

Золотой свет ударил в воздух. На стене дома напротив вспыхнули сцены. Убийца несколько дней ходит за женщиной. Прячет нож. Следит. Улыбается. Это не случай, не вспышка. Это привычка.

— Его «хочу» — не случайно, — сказала Саэлла. — Он хочет убивать. Всегда.

Присяжные зашевелились. Нити к убийце лопались одна за другой. Маски Судей наклонялись к Саэлле — знак, что они принимают её слова.

Убийца зарычал и метнулся не к ней — к толпе. Красная печать вдруг потянула к нему ещё троих. Женщина с корзиной яблок сделала шаг, чтобы прикрыть его собой. Парень подросток, тощий, сжал кулаки и рванулся прямо под нож.

— Назад! — выкрикнул кто‑то, но было поздно.

Кайрен бросился навстречу. Снова щит:
— Должен.

Нож чиркнул по камню и, всё же, полоснул по руке подростка. Кровь брызнула тонкой струйкой. Площадь взвыла. От боли глухо звякнула где‑то в боку Кайрена собственная память — и ещё один кусок ушёл в темноту.

Саэлла накрыла раненого ладонью. Золотой свет из капсулы мягко прошёл по ране — кровь остановилась. Это не магия исцеления, а умение успокоить и «завязать» боль, чтобы она не потянула новый Суд.

— Смотрите! — крикнула она ещё раз.

На стене загорелось другое: детство убийцы. Он бросает камни в кошку. Подростком — толкает старика на лестнице, потом смеётся. Взрослым — оставляет друга тонуть. Всё просто: он всегда выбирал боль для других.

Толпа замолчала. Маски Судей разом повернулись к убийце. Красная печать на его груди задёргалась, как рыба на крючке.

— Виновен, — произнесла Саэлла.

Судьи не касались его руками — и всё же его потянуло вниз. Из трещин между плитами поднялись красные верёвки света, переплелись у него на руках, на горле. Он захрипел.

— Вы… — он пытался что‑то сказать. — Я работаю для…

Верёвка сомкнулась на горле. Слова не вышли. Он резко повернул голову и улыбнулся прямо Кайрену. Улыбка была пустая и злая.

— Мы ещё встретимся, вор, — прозвучало не ртом, а прямо в голове. Шёпот был липким и тихим.

Его утянуло под камни. Маски Судей исчезли одна за другой. Красный свет погас.

Наступила тишина. Толпа вздохнула, как будто всем сразу вернули воздух. Люди начали расходиться, глядя в пол. Никто не благодарил. Никто не радовался. Так бывает всегда: Суд — не праздник.

Саэлла опустила капсулу. Подошла ближе к Кайрену. Он держался за бок. Кровь кипела тёплым пятном под рубашкой.

— Ты ранен, — сказала она спокойно.

— Уже бывало, — ответил он. — Ничего.

— Это не «ничего». — Она потянулась к капсуле. — Я могу убрать боль.

— Не надо, — коротко сказал он. — Я плачу памятью. Этого достаточно. Не хочу брать твою.

— Я не «даю свою». — Она посмотрела прямо. — Я возвращаю твою способность слышать. Когда болит — ты слышишь хуже.

Кайрен хотел возразить, но не стал. Она приложила ладонь, золотой свет прошёл по коже, и боль отступила на шаг. Не ушла, но перестала жрать всё внимание. Дышать стало легче.

— Спасибо, — сказал он. — Но это ничего не меняет. За мной всё равно придут.

— Придут, — кивнула она. — Я видела сегодня двоих из Орденов. Они смотрели только на тебя.

— Меня любят смотреть, — усмехнулся он.

— Нет. Тебя хотят убрать. — Она говорила тихо, но твёрдо. — Ты вмешался в Суд. И ты мог украсть печать. Хранители это видят. Прокуроры — тоже.

— Прокуроры, — повторил он и заметно напрягся. — Кто говорил тебе это слово?

— Я храню Эхо. Я слышу, что пытаются спрятать. — Она кивнула туда, где пропал убийца. — Он почти сказал «я работаю для…». Эти слова часто звучат перед тем, как голос обрывают. У нас в Скрижалиях есть пустые Эхо капсулы. В них ничего нет. Слова вырвали. Их кто‑то глушит. Это чья‑то работа. Я думаю, это они.

Он смотрел на неё. Внутри шевельнулись голоса, но на этот раз — тихо. Слово «Прокуроры» словно обрушило на них крышу. Даже чужие «почему» на миг притихли.

— Ты сейчас заговорила опасно, — сказал он.

— Я это и хотела, — ответила она. — Тебе пора уходить. Стража близко.

Действительно: по краю площади уже звякали сапоги и копья. Кайрен глянул в темноту переулка.

— Уйду, — сказал он. — Но мы ещё увидимся, хранительница.

Она чуть улыбнулась — без радости.
— Увидимся. Если доживёшь.

Он исчез в тени.

Лакримария — это плоть города, где всегда сыро. Здесь узкие улицы, разбитые фонари, кирпич, который плачет чёрными потёками. Тут селятся те, кого не ждут в «чистых» кварталах: безголосые, сироты, те, кто прошёл Суд и вышел другим.

Кайрен шёл, держась за бок. Он знал эти ходы. У него была комната над лавкой старьёвщика — не дом, а место, где можно закрыть дверь. Поднялся на чердак, сел на край кровати и открыл рубашку. Рана была неглубокая. Кровь уже темнела. Он перевязал её куском чистой ткани. Руки дрожали не от боли — от того, что вспоминать становилось сложнее.

Он нащупал пальцами старый ожог на груди — печать «Должен». Она тёплая, как всегда после Суда. Внутри шевелились голоса. Они возвращались.

Ты опять вмешался…
Ты мог забрать печать…
Ты слабеешь…
Ты тратишь себя…

— Тише, — сказал он вслух. — По одному.

Голоса не любят порядок. Но если их заставить, они утихают. Он дышал медленно, пока шум в голове не стал похож на далёкий шёпот.

Он встал и подошёл к окну. С улицы тянуло сыростью. Где‑то далеко звякали сапоги стражи. С площади сюда скоро дойдёт весть: «вор оправданий снова вмешался». Ему к этому не привыкать.

Он подумал о девушке в белом плаще. О её руках, о золотом вихре в Эхо капсуле. О том, как её «смотрите» пробило толпу и печать. Не магия — простая, ясная правда, показанная без прикрас. Он впервые за долгое время почувствовал, что кто‑то рядом не врёт ни себе, ни другим.

— Зачем ты полез? — спросил он себя.

Ответ был простой. Он полез потому, что мальчишка с корзиной яблок мог умереть. Потому что когда‑то его отец тоже пытался сказать «должен», но никто не услышал. Потому что с тех пор он делает только два дела: крадёт чужие «почему» и ищет тех, кто подделывает Суд.

Он сел обратно. Достал из‑под доски тонкую кожаную книжку. Там не было записей его жизни — их у него всё меньше. Там были чужие формулы. Короткие фразы, с которых начинаются печати. Он перечитывал их, как другие читают молитвы. «Я должен». «Я заплачу». «Я видел». «Я не мог иначе».

Ему нужен был ещё один ключ — кто такие Прокуроры. Ходят слухи, что они умеют назначать Суд без убийства. Что у них есть чёрные чаши, в которых лежит тишина, как камень. И что они вписывают приговоры заранее, а потом стягивают на них реальность, как мешок на голову.

Кайрен закрыл глаза. В черноте всплыл улыбчивый рот убийцы. «Мы ещё встретимся, вор». В следующем Суде. Значит, кто‑то собирается поставить его на сцену не в роли свидетеля. В роли обвиняемого.

— Попробуйте, — сказал он пустой комнате.

Он снова подошёл к окну. На соседней крыше кто‑то мелькнул и сразу пропал. Кайрен не вздрогнул. Пусть смотрят. Пусть приходят.

Он погасил лампу и лёг, не раздеваясь. Сон не пришёл. Пришли голоса. Обычно они шепчут о себе: «я убил, потому что…», «я украла, потому что…». Сегодня они шептали одно слово: «зачем». И в каждом «зачем» было пустое место, как вырванный зуб.

Пустые Эхо капсулы. Слова, которых нет. Суд, который наклоняют.

Он уснул незаметно. Проснулся от лёгкого стука.

Сначала он не понял, откуда звук. Потом различил: негромкий удар по деревянной раме. Раз, два. Кайрен поднялся и открыл окно. На подоконнике лежала костяная пластина с выжженной спиралью. На обратной стороне — короткая надпись чернильным гвоздём:

«Если хочешь не бежать, а драться — приходи к старой часовне в Лакримарии. Полночь. — С.»

Он сжал пластину. На секунду голоса внутри зашумели, но быстро смолкли. Решение было простым.

— Приду, — тихо сказал он в темноту.

Он убрал пластину за пазуху, наконец лёг и позволил телу вырубиться. Во сне ему снились пустые маски и золотой свет. И нож, который снова и снова скользит по невидимому щиту и оставляет за собой запах жареных яблок, которого он уже не помнит.

Утро было серым. В Лакримарии иные не бывают. Кайрен спустился к старьёвщику, купил у него чистые бинты, вернулся, сменил повязку. Ему нужно было дожить до ночи. А ночью — часовня.

Он открыл дверь и вышел в переулок. Сразу понял: за ним следят. Тень метнулась — и исчезла. Он не ускорил шаг. Кто хотел — пусть видит. В полдень он пересёк рынок, взял чашку дешёвого отвара, сел у стены и слушал. Люди говорили вполголоса: «Вчера был Суд… хранительница… вор…». Он ничего не комментировал. Лишь проверил взглядом выходы.

К вечеру туман свалился на улицы густой ватой. Время вытекало медленно. В полночь он уже стоял у старой часовни на краю района. Крыша просела, витражи выбиты. Внутри пахло холодной золой.

Саэлла ждала у входа. Белый плащ темнел в сырости. Эхо капсула тихо светилась. Она кивнула, не улыбаясь.

— Пришёл.

— Как видишь.

— Тогда слушай. — Она открыла тяжёлую каменную плиту у алтаря. Под ней был узкий лоток, как каменная колыбель. В нём лежали Эхо капсулы. Десятки. Каждая — пустая. Без вихря, без звука.

Кайрен взял одну. Она была холодная и мёртвая, как стеклянный глаз.

— Кто‑то вырезал голоса, — сказал он.

— Да, — ответила Саэлла. — И это не случайные капсулы. Это всё — из одного квартала. И все — за последний месяц. Суды там были «чистые» и быстрые. Ни одного сомнения. Ни одной ошибки.

— Адрес? — спросил он.

— Лабиринт на набережной, — ответила она. — Там Прокуроры «наводят порядок».

Он вернул капсулу в лоток.

— Тогда сегодня ночью у них будет срыв.

Она посмотрела на него серьёзно:
— Мы вдвоём не потянем. Но есть шанс. Ты умеешь красть «зачем». Я умею показывать правду. Если мы заставим их говорить — Суд уже будет не их. Он будет наш.

— Ты рискуешь, — сказал он.

— И ты рискуешь. — Она пожала плечом. — Но если ничего не делать — нас просто выключат, как эти капсулы.

Он кивнул. Внутри поднялся знакомый холод — не страх, а чёткое «надо». В такие моменты всё просто.

— Когда выходим?

— Прямо сейчас, — сказала она.

Дверь часовни заскрипела, будто не хотела их выпускать. Туман снаружи был густой и вязкий. В нём что‑то шевелилось — или это нервничал сам город.

Кайрен накинул капюшон. Обернулся — и заметил на стене тонкую тень. У стены, чуть в стороне, стоял человек в гладкой маске без глазниц. На груди у него висела чёрная чаша. От неё тянулся лёгкий шум тишины.

— Похоже, нас уже ждут, — тихо сказал Кайрен.

Маска наклонилась. Голос был молодой и вежливый:
— Суд назначен.

Красный свет вспорхнул по трещинам пола. Маски Судей выросли в воздухе. Саэлла подняла Эхо капсулу. Кайрен шагнул вперёд.

Это был только первый из многих Судов. Но этот — их.

Продолжение следует.