Суд над Джозефом Флетчером / Последняя просьба

I. СУД НАД ДЖОЗЕФОМ ФЛЕТЧЕРОМ

Туфли стукнули о мрамор. В зале стало тихо — эхо шагов исчезло, словно пространство втянуло весь звук, готовясь к удару.

Я остановился. Спину пробрала холодная полоса пота. Она проступила там, где потом охранник ляжет ремнём, когда будет тащить меня.

Прокурор Грейди встал. Отодвигаемый стул проскреб по мрамору — долгий, нервный звук, от которого сжались зубы. Он поправил белый воротничок на фоне чёрного сукна и подошёл к присяжным, держа в руке нож. Простой перочинный нож, невзрачный, с потёртой костяной ручкой. Тот самый, что я подарил Джозефу на шестнадцатилетние. Инициалы выжигал сам, криво, стыдясь рукоделия. «J.F.»

— Это оружие убийства, — проворчал Грейди и повернул лезвие к свету. Луч со стеклянного плафона ударил в сталь. — Местный житель нашёл его в трёх футах от тела.

Он повернулся к Джозефу

— Это ваш нож, мистер Флетчер?

Мой сын не ответил. Он смотрел на нож, будто загипнотизированный. Его пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулаки, так, будто он пытался ухватиться за край утекающей из-под ног земли. Я знал этот жест. Он так делал в детстве, когда проигрывал в шашки.

— Присяжные могут видеть инициалы. — «J.F.». Джозеф Флетчер. Это ваши?

Джозеф кивнул. Движение было едва заметным.

— Где вы были вечером двенадцатого апреля?

— Я... возвращался из библиотеки. — Голос Джозефа сорвался на полуслове. — Прямой дорогой.

— Мимо пустыря у старой фабрики?

— Да.

— В то самое время, когда там находилась мисс Шейд?

Он опустил голову. Затылок, подсвеченный лампой, выглядел совсем не как у взрослого мужчины. Я помнил каждый завиток на этой голове, когда он был младенцем. Теперь этот затылок был выставлен мишенью для присутствующих.

В зале кто-то громко выдохнул. Звук, похожий на шипение проколотой шины.

— Мистер Флетчер, — Грейди положил нож на край стола. Лезвие звякнуло о дерево — один-единственный, звенящий звук, который прорезал тишину и повис в воздухе. — Если вы невиновны, вам стоит сотрудничать. — Он сделал шаг ближе к скамье присяжных, снизив голос до доверительного шёпота, который всё равно был слышен везде. — Иначе вас ждут места столь отдалённые... или камеры смертников.

Джозеф поднял голову. Его рот приоткрылся, но звука не последовало. Только короткий, неслышный выдох.

— Я этого... не делал, — он обернулся к судье, и голос сорвался в надрывный шёпот загнанного в угол зверька. — Ваша честь, послушайте...

Из глубины зала, куда не доставал свет, рванулся крик:

— Чего вы слушаете этого чёрного?! Он вам лапшу на уши вешает!

На секунду воцарилась тишина. Потом гул поднялся снова — единый, густой, как шум прибоя в шторм. Он захлестнул зал, затопил его, смывая последние следы формальности.

Ноги онемели, не в силах пошевелиться. Мои глаза были прикованы к спине сына.

Судья Колфакс сидел, откинувшись в высоком кресле, и наблюдал за залом поверх очков. Он подождал, пока крик не достиг максимума, пока первый охранник у двери не сделал шаг вперёд.

Только тогда он медленно наклонился к микрофону.

— Тишина в зале, — произнёс он.

Судья перевёл взгляд на Джозефа. Мальчик сидел, вжавшись в стул, его пальцы вцепились в деревянные подлокотники так, что казалось, вот-вот треснет лак.

— Продолжайте, мистер Грейди, — сказал судья и откинулся назад, сложив руки на животе.

— Спасибо, Ваша честь.

Грейди повернулся ко мне. Сделал два неспешных шага. Его тень легла на деревянные половицы у моих ног.

— Мистер Флетчер, — произнёс он, чуть склонив голову набок. — Вы помните, где в тот вечер был ваш сын?

Я медленно потёр ладонью колено — старое движение, которое помогало собраться с мыслями. Под пальцами шершавилась ткань единственного приличного костюма, в котором я хоронил жену. В зале стояла такая тишина, что я слышал шипение ламп под потолком.

— Он… — мой голос вышел хриплым, и я сглотнул. — Он был дома.

— У обвинения есть свидетель, — объявил он. — Лицо, которое было на месте происшествия вечером двенадцатого апреля.

Дверь в конце зала распахнулась. Все головы повернулись. В проёме стояла пожилая женщина в розовом весеннем пальто, хотя на дворе стоял май. Она опиралась на трость с резиновым наконечником. Один из охранников взял её под локоть, медленно провёл между рядами и усадил на свидетельскую скамью. Она проделывала всё это с сосредоточенной, осторожной медлительностью, будто боясь споткнуться о собственные ноги.

Миссис Хейз. Это должна была быть она.

Она устроилась на стуле, поправила складки пальто, положила трость рядом.

Мои глаза перебежали с её мутного, затянутого плёнкой взгляда на Джозефа, а затем снова на неё. Между ними было три ярда полированного пола. Она щурилась, пытаясь разглядеть судью.

Она не видела судью в трёх ярдах. Как она разглядела лицо в пятидесяти?

Голос судьи Колфакса разрезал тишину.

— Суд готов выслушать свидетельницу. Миссис Хейз, опишите, пожалуйста, события вечера двенадцатого апреля. Что вы видели?

Миссис Хейз повернула голову на звук, но её взгляд скользнул куда-то мимо судейской скамьи. Она провела ладонью по складкам розового пальто.

— Это было перед самым закатом... Я шла к сестре, что живёт за фабрикой. Сократила путь через пустырь. Воздух уже холодный был, — она сделала паузу, её пальцы сжали ручку трости. — И тут я его услышала. Эмили. Она что-то кричала. Нет, не кричала... звала на помощь. Голосок тонкий-тонкий, перепуганный.

Она замолчала, губы её беззвучно шевелились.

— Я глаза прищурила... Стараюсь, знаете ли, разглядеть. А зрение у меня... — она махнула свободной рукой. — И вижу: фигура. Высокая, темнокожая. От дерева отрывается и бежит. Бежит очень быстро. В сторону реки.

— Можете описать эту фигуру подробнее? — мягко вставил Грейди.

— Темнокожий парень... в тёмной куртке, капюшон, наверное. Руки длинные... когда бежал, так размахивал... — её голос стал ещё тише. — А потом... потом я увидела, что он что-то бросает. Блеснуло что-то на последнем солнце... и упало в траву. Как раз там, где... где потом бедняжку нашли.

Опустив голову, она достала платок из нагрудного кармана.

По спине пробежала сухая, колючая дрожь. Оттого что я дёрнулся, сидевшая рядом женщина в шляпке вздрогнула и чуть отодвинулась прочь.

— Ваша честь! — мой голос сорвался громче, чем я планировал. — Эта свидетельница... Вы сами видите её состояние. Она не видит дальше своего носа! Её показания не могут быть достоверными. Мой сын... — я посмотрел на Джозефа, который сидел, уставившись в свои руки, — мой сын физически не мог этого сделать. Он не может быть убийцей.

Судья Колфакс перевёл на меня взгляд.

— Довольно, мистер Флетчер, — отрезал прокурор Грейди, даже не оборачиваясь. — Вашего сына не «пытались поймать». Против него есть вещественные доказательства. И показания миссис Хейз — лишь одно из них.

Он достал из папки крупную чёрно-белую фотографию и положил её перед первым присяжным заседателем.

— А это, — продолжил он, — самое весомое.

Грейди позволил фотографии сделать свою работу. Присяжные переглядывались. Одна женщина, в шляпке с цветком, прикрыла ладонью рот.

— Это, — прокурор слегка повысил голос, — протокол дактилоскопической экспертизы. Отпечатки вашего сына найдены на стеклянной пуговице от кардигана, принадлежавшего Мисс Шейд. Кто-то сорвал пуговицу с силой— что указывает на борьбу.

Я обернулся, почувствовав на затылке чей-то пристальный, неотрывный взгляд. В третьем ряду, у прохода, сидел Ричи Уолш. Мы когда-то жили на одной улице. Сейчас он смотрел прямо на меня, и кроткая, почти по-дружески улыбка играла на его лице.

Судья Колфакс смотрел на свои бумаги, потом поднял взгляд на Джозефа.

— Подсудимый имеет последнее слово. Можете добавить что-то к своим показаниям.

Джозеф медленно поднялся. Его колени слегка подрагивали. Он посмотрел на меня быстрым взглядом, затем уставился в пространство над головами присяжных.

— Я шёл домой из библиотеки... Прямой дорогой. На пустыре я услышал... крики. Женские. Я побежал на звук. Думал, может, помощь нужна. — Я нашёл её. Она... она уже лежала. Возле тех старых бочек. Я испугался. Подумал, что если меня увидят... то подумают... именно это.

— Я не трогал её. Я хотел помочь, но было уже поздно. Я побежал домой. Вот и всё.

Тишина в зале длилась секунду. Потом её прорвал одинокий, сдавленный смешок из задних рядов.

— Врёт! — крикнул кто-то.

— Убийца!

— НА ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СТУЛ ЕГО!

Судья Колфакс не спеша постучал молотком. Потом он снова повернулся к Джозефа. Лицо его смягчилось, стало почти отеческим.

— Сынок... Подумай хорошенько. Ты уверен в этой... версии? Всё ли ты рассказал?

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Видишь ли, суд склоняется к другой версии. Более правдоподобной. Ты, молодой парень, увидел симпатичную белую девушку одну в безлюдном месте. Возможно, ты и правда хотел просто поговорить. Но она испугалась. Закричала. А ты... ты испугался ещё больше. Боялся, что тебя обвинят в том, чего ты ещё не сделал. И в этой панике, пытаясь её заставить молчать... перешёл ту самую черту, о которой и не думал переступать. Это была трагическая случайность, сынок. Признай это. Судьи милосердны к тем, кто раскаивается.

Джозеф слушал, и его лицо, сначала напряжённое, начало медленно распадаться. Губы задрожали. Он замотал головой:

нет, нет, нет.

Слёзы потекли по его щекам и упали на дерево скамьи подсудимых. Он плакал так, как не плакал с тех пор, как ему было шесть и он сломал свою первую игрушку.

Моё лицо побагровело. Я вскочил, опрокинув скамью.

— Он не лжёт! — мой голос сорвался в крик — Мой сын не мог этого сделать! Его подставили!

Я упал на пол. Колени больно ударились о камень. В следующее мгновение я уже был рядом с ограждением впиваясь пальцами в резные деревянные прутья.

— Сынок... Слышишь меня? — я задыхался, и слова вылетали короткими, прерывистыми толчками. — Всё будет хорошо. Я найду на них управу. Я найду правду. Всё будет хорошо... Понимаешь?

Я просунул пальцы сквозь решётку, пытаясь дотянуться до его руки.

Голос Грейди вмешался:

— Довольно, мистер Флетчер!

Грейди сделал шаг вперёд, приблизившись ко мне.

— Успокойтесь, — продолжил он — Ситуация и без того трагична. Не заставляйте суд принять меры. Или вы хотите, чтобы вашего сына казнили дважды? Сначала здесь, позором, а потом — в Холмане? Сядьте.

— Охрана, усадите мистера Флетчера на место.

Массивный охранник, ростом под шесть футов наклонился, обхватив меня под мышками и поднял на ноги. Мои ноги заскользили по полу. Он упрямо поволок меня обратно к скамье — как взрослый тащит непослушного ребёнка.

И тогда, как по сигналу, поднялся Ричи Уолш.

— Ваша честь, — его голос прозвучал на удивление громко и ясно в притихшем зале. — Прошу прощения, что вмешиваюсь. Но... я не могу больше молчать. Совесть не позволяет.

Он сделал паузу, обвёл взглядом присяжных, и его взгляд на секунду зацепился за Джозефа.

— Я знал Джозефа. Мы росли по соседству. И я... я видел его в тот вечер. Позже, чем он говорит.

— Я видел, как он возвращался домой. Не по главной дороге, а через задние дворы. И он... — Ричи опустил глаза, сделал вид, что борется с собой. — Он был в страшном возбуждении. Всё время оглядывался. А когда я окликнул его, он... он погрозил мне. Сказал, чтобы я забыл, что видел его. Сказал... — голос Ричи дрогнул, — что если кому-то станет плохо, то и мне несдобровать.

Он поднял голову, и в его глазах стояли настоящие, блестящие на свету слёзы.

— Я думал, он просто напуган. Не хотел ввязываться. Но теперь... теперь, слыша все эти доказательства... — он резко повернулся к судье. — Ваша честь, я верю, что он не хотел убивать. Это мог быть несчастный случай, порыв. Но он там был. И он скрывал это. Его ложь — вот что ужасно. Он лгал всем нам. И если мы простим ложь... то что останется от правосудия?

Ричи сел, опустив голову в ладони, изображая муки совести. Его плечи мелко, ритмично вздрагивали.

Колфакс медленно, но торжественно кивнул.

— Благодарю вас, мистер Уолш. Ваша гражданская позиция делает честь вам и вашему отцу. — Он повернулся к присяжным. — Суд услышал достаточно. Присяжные заседатели, вам есть над чем подумать. Но мне кажется, картина предельно ясна. Невиновность не боится света правды. А ложь... ложь всегда тянет за собой новый грех.

— Суд, — начал Колфакс, и его голос приобрёл металлический, неумолимый отзвук, — вынес решение.

Он сделал паузу. Зал затаил дыхание. Даже плач миссис Хейз затих.

— На основании вердикта присяжных и представленных доказательств, признав подсудимого виновным в убийстве первой степени... — он медленно снял очки, положил их на сукно, — настоящим суд приговаривает его к высшей мере наказания, предусмотренной законом.

Тиканье часов стало единственным звуком. Оно отсчитывало последние секунды жизни моего мальчика.

— Смертная казнь. Приведение приговора в исполнение на электрическом стуле в исправительном учреждении Холман.

Он взял молоток и один раз, с глухим финальным стуком, ударил по дереву.

— Суд окончен.

Охранник поспешно шагнул к ограждению. Отщёлкнул замок и взял Джозефа под локоть. Он повёл его к боковой двери за судейским столом. Я увидел, как сын в последний раз неуверенно ступил, попытался обернуться, но охранник грубо развернул его и исчез в чёрном проёме двери.

Толпа зашевелилась. Сначала одинокий выкрик.

— По-о-оджарь-те свинью!

Пауза. Потом другой голос подхватил:

— Поджарьте свинью!

И третий. И вот уже десятки глоток слились, заполнив собой зал:

— ПОДЖАРЬТЕ СВИНЬЮ! ПОДЖАРЬТЕ СВИНЬЮ! ПОД-ЖАРЬ-ТЕ СВИ-НЬЮ!

Я рванулся вперёд. Я даже не понял, как мои руки вцепились в спину синего мундира. Что-то твёрдое — дубинка? локоть? — с размаху ударило меня под рёбра. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Я согнулся, но меня уже тащили к главному выходу. Яркий свет из высоких окон сменился слепящим солнцем порога, и я вылетел на каменные ступени.

Солнце било в глаза. Я сидел на каменной ступени, прислонившись к тёплому граниту. Я смотрел на свои пустые ладони, на трещину в бетоне, пытаясь понять, как можно дышать, когда мир только что рухнул. Внутри была тишина.

Тень упала на меня.

— Мистер Флетчер...

Я поднял голову. На ступеньке выше стоял Ричи Уолш. Улыбка сползла с его лица, оставив холодное, спокойное любопытство.

— Мистер Флетчер, — повторил он — Не отчаивайтесь. Молиться надо. И... смиряться. Такова воля Господа и правосудия.

Он сделал шаг вниз, протянув правую руку. В ней лежала женская шапочка сочно-розового цвета. Маленькая, изящная, с помпоном.

Не думая, я взял её. Пальцы сомкнулись вокруг мягкой ткани. На внутренней стороне, у самого донышка, аккуратным стежком были вышиты две буквы:

E. S. Эмили Шейд.

Я медленно поднял голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Но ступенька передо мной была уже пуста. Я оглянулся. Ричи Уолш уже быстро шёл по тротуару, не оборачиваясь, сливаясь с потоком людей, которые выходили из суда, обсуждая с живым интересом только что увиденное зрелище. Через секунду его коричневый пиджак растворился в толпе.

Пальцы разжались. Розовая шапочка лежала у меня на ладони, ярким, ядовитым пятном на фоне серого камня.

Сжимая в руке шапочку, я всё ещё слышал в ушах нарастающий гул, понимая что он уже не стихнет.

II. ПОСЛЕДНЯЯ ПРОСЬБА

Николай Львович шёл медленно, с опаской перед наступающим утром. Каждый шаг казался ему отдельным поступком, требующим осмысления и тишины. Песок под ногами был прохладен и ещё хранил ночную влагу, от которой когда-то они с Верой вскрикивали и смеялись, вбегая с разбегу в воду. Теперь он осыпался, поддавался нехотя, и каждый след, оставленный каблуком, был глубоким и чётким. Но сразу же приходила вода — умная, терпеливая, с шелестящим краем пены — и сглаживала углубление, заполняла его, возвращая песку первозданную гладь.

Залив лежал перед ним раскрытый, голубой и ровный. Волна, набирая силу где-то за линией горизонта, взмывала невысоким прозрачным валом, сквозь который просвечивало солнце, и с мягким, но настойчивым шорохом обрушивалась на берег, забирая с собой пригоршни песка, и тут же отступала, оставляя тонкую, кружевную линию пены, которая таяла на глазах.

Над водой кричали чайки. Белокрылые, резкие, они кружили низко, иногда касаясь поверхности распластанными кончиками крыльев. Небо было высоко и светло, без единого облака; в нём не чувствовалось привычной тяжести, только сияющая пустота, в которой можно было раствориться взглядом и мыслью, потерять себя без остатка.

Когда-то Николай Львович замечал здесь другое: как Вера, смеясь беззвучным смехом, от которого только глаза щурились, подбирала подол пурпурного платья, чтобы не намочить его, и шла вперёд, навстречу волнам, оглядываясь на него через плечо. Как она сидела на плоском, тёплом от солнца камне, поджав ноги, и подолгу смотрела вдаль, туда, где вода сливалась с небом в ослепительной дымке. Она смотрела так, зная, что именно там, за этой чертой, скрывается ответ на какой-то её внутренний, никогда не заданный вслух вопрос. Они могли не разговаривать часами, и это не было молчанием.

Теперь он был здесь один. И эта пустота стала иной.

Металлическая баночка лежала в его ладони. Холод её чувствовался даже сквозь кожу. Он держал её боясь уронить, хотя падать, казалось, было некуда — только в песок, который всё равно принял бы её беззвучно. Иногда пальцы сами собой сжимались сильнее, судорожно, и он тут же, почти испуганно, ослаблял хват.

Он сел на песок, подогнув ноги, повернувшись лицом к заливу, как когда-то сидела она. Ветер, лёгкий и влажный, тронул его поседевшие волосы, провёл прохладной ладонью по щеке. От этого прикосновения что-то внутри сдвинулось, перевернулось, и дыхание стало неровным, порывистым, как у мальчишки.

Перед самой смертью она долго сидела напротив него, пока он, пытаясь отвлечься или, наоборот, запечатлеть последнее, писал этюд — акварелью, которую она так любила за прозрачность. Свет тогда падал сбоку из высокого окна санаторной палаты, подчёркивая тонкую, хрупкую линию ключицы, впадины под глазами, красивый, печальный изгиб губ. И Вера, увидев его взгляд, попросила тихо:

— Не убирай тени. Пиши, как есть. Пусть так и будет.

А потом, уже шёпотом, когда вечер опустился за окно сиреневой завесой, добавила ту самую просьбу, которую он не стал ни обсуждать, ни откладывать в дальний ящик памяти.

Крышка поддалась не сразу, сопротивляясь последнему действию. С тихим, хрустящим звуком она отступила.

В тот же миг, выжидая именно этого разрешения, ветер усилился. Он подул с моря ровным, мощным потоком. Пепел, серовато-бежевый, поднялся из баночки. Ветер подхватил его и понёс вверх, к свету, смешивая крупинки с кристаллами соли, витающими в воздухе. В этот момент казалось, что прошлое медленно уходит из его рук. Николай Львович смотрел, не моргая, затаив дыхание, пока серое облачко не растворилось, не стало невидимым, не превратилось в часть всего окружающего.

И тогда, точно в паузу между вздохом моря и следующим криком чайки, за его спиной хрустнула ветка.

Сердце не ускорилось — напротив, всё внутри вдруг замерло, стало тихим, ровным и невероятно лёгким. Не было ни страха, ни надежды — только чистое ожидание. Лишь спустя мгновение, он медленно повернулся.

Он повернулся — и перед его глазами возникла Вера, такой, какой он помнил её. Она стояла у самой кромки чащи, где сосны уступали место песчаному склону. Стояла такой, какой он навсегда запомнил её до болезни, до тени в глазах. На ней было то самое пурпурное платье, легкое, колышущееся от ветра. Она ничего не говорила. Лицо её было спокойным, с лёгкой улыбкой в уголках глаз. Вся их общая жизнь, всё, что было и чего не было, стояло между ними в эту секунду, не нуждаясь в голосе.

Он поднялся и подошёл к ней. Обнял её — осторожно, опасаясь, что это прикосновение, эта смелость могут оказаться лишними, могут всё разрушить. Но она была плотной, реальной. Он почувствовал тепло, исходящее от её плеча, знакомый запах. Тогда он притянул её крепче, зажмурился, погрузив лицо в её волосы у виска. Провёл ладонью по её щеке, стёр единственную слезу, появившуюся неизвестно откуда, прозрачную, как роса.

Волна накатилась неожиданно близко, яростно и холодно, ударив ему по щиколоткам ледяной хваткой. Он вздрогнул, инстинктивно отшатнулся, ослабив объятие.

И когда вода с шумом отступила, втягивая в себя песок и ракушки, он стоял уже один.

Там, где только что была она, висела лишь легкая дрожь воздуха, да ветер трепал ветку можжевельника. Чайки всё так же кружили над заливом, описывая свои беззаботные круги. В ту же секунду на горизонте, точно в ответ, сверкнула молния, а за ней, медленно и неотвратимо, поплыла жемчужная туча, нитью обвивая контуры далекого острова.

Только внутри него самого что-то переменилось. Не стало пусто. Стало тихо и светло. Горечь не ушла, но перестала быть острым лезвием, она растворилась в этой новой, обретённой пустоте.

Николай Львович глубоко вдохнул и медленно выдохнул, выпуская с этим дыханием последнее напряжение.

Он обернулся, чтобы идти обратно. Следов его прихода на песке уже не было; вода смыла их, оставив гладь, на которой он мог идти дальше, свободным от прошлого и горечи.