СУДНО (глава 1)

ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ

— Что ж, друг мой, у меня почти всё готово к написанию романа.

— Однако, ты как-то не уверен, – ухмыльнулся он.

— Да... – замялся я, – нужно что-то перед всем этим.

— Перед чем? Думаешь они не поверят тебе без описания и обличения современного мира? Да, ты коварен!

— Ха-ха! Я не собираюсь ничего обличать, мне нужна правдивая предыстория, которая огласит проблематику романа.

— Проблематику! Признайся: ты хочешь их немного напугать?

— Скорее, настроить.

— Ты слишком избирателен на слова. Но знай, что меня никогда не убедишь своими идеями. Красивый абсурд! Да, и ты знаешь мою позицию на всё это.

— Да-да. Ты живешь, как идет.

— Нет! Я живу, как хочу, и ни в какую теорию не верю. И не по какой-то ерундовой причине, а потому что мне наплевать.

— Неисправимый! Однако, что же мне делать?

— Не знаю, но зато у меня есть для тебя кое-что интересное. Оказывается, ты не один такой дурак со своими идеями – у нас сегодня в отделе рассекретили одно из дел 30-ых годов. Ой, там лучше, чем у Достоевского!

— Что за дело?

— Молодой юноша, ни в чем не нуждающийся, богатый, родовитый, убил такового же мажора с огромными деньгами на глазах своей любовницы.

— А доки есть?

— Куча! Показание свидетелей, друзей, коллег. И всё в открытом доступе.

Я заинтересовано улыбнулся.

— Что лыбишься? Нравится такая предыстория? Ха-ха-ха-ха! Дураки! – смеялся он, – не забудь там где-то у себя написать, что твой дорогой друг призывал убивать маньяков, узаконить самосуд и искусство считал свободным и независимым! Прогрессивный человек! Хохма, право.

И он рассказал мне всё, что написано в первой части.

ЧАСТЬ 1. На мели

ДЕЛО №1. МОГИЛЬНЫЙ БЭД-БИТ

Посвящается Николаю Михайловичу Карамзину и его Лизе

ГЛАВА 1

Идеал. Что значит это слово? И возможен ли он? Скорее всего, эти вопросы вы видели и в других книгах. Трудных и серьезных книгах, где есть предисловие и итоги. Я же решил не выделять вступление как самостоятельную часть. В этом нет смысла. Обычно в прологе пишут основные цели и задачи. Я же с ними еще сам не определился, да и не вижу никакого толку сочинять что-то с готовыми установками. Знаю только вопросы, и вот как они звучат: способен ли человек со своими субъективными взглядами на жизнь один создать идеальный мир, если да, то может ли такой человек быть героем нашего времени? Этого персонажа я придумал давно, но не решался выделить для него отдельную книгу. Из моего творчества родилось много героев, но сейчас, после наивного, фантастического и чудесного этапы, после темного, полного усталости и страха застоя, после зрелого, но путанного подъёма и нового ленивого падения, я наконец понял: кто мой герой. Я готов.

На квадратной платформе стоя, он размышлял о том, зачем всё это. Революции, войны и снова войны, революции – и ВСЁ ради этого момента. И не сказать, что он чувствовал себя монументально и ощущал, что именно он завершил цикл ошибок и проб. Как будто так и надо, и по-другому быть не могло. Жил и понимал, зачем нужен вселенной: шел, куда ведут; отнимал, что не дают. Даже когда в первый раз собственноручно убил человека, ничего не чувствовал. Думал всё как в романах будет: терзания, срывы, лихорадка, а вышло – НИЧЕГО. Но судьбы и Бога нет – это он знал, потому что он и есть судьба и Бог, ну точнее скоро ими станет. Интересно, Творец так же стоял, когда создавал мир? Завещал ли он «не убий», потому что сам когда-то убил? Нет! Не может такого быть, чтобы не проносилась сейчас по венам эта фундаментальная сила, чтобы он жил просто так, чтобы его цель была определена таким же Богом, как он, после чего на смену ему придет другой. Мысли путались, но хотелось не верить, ни во что не верить. Он решил вспомнить: как попал сюда, какую жизни прожил. А мы расскажем немного больше этого.

— Мальчик! Ой, какой хорошенький! – кричала с улыбкой домохозяйка Лиза, – просто ангел! Скорее, херр Ватер, нужно его протереть!

Врач быстро намочил белое полотенце теплой водой, Лиза положила новорожденного на стол, и доктор начал протирать его от крови. Её было не так много, младенец родился довольно чистым.

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­— ­Альберт, почему он не плачет? – прошептала усталая мать, пытавшаяся приподнять голову с кровати, и посмотреть на сына.

— Морщиться, но не может. Еще не научился! – ответил врач, и увидев, что фрау Фикер насторожилась, добавил, – такое бывает. Скоро заплачет!

И словно услышав слова доктора, младенец начал смеяться, прелестным детским смехом, видимо мокрое полотенце защекотала его стопу.

— Смеяться научился раньше, чем плакать! – заулыбалась Лиза.

— Хорошо, – выдохнула мать с облегчением, – где же Эдгар?

— У отца сейчас важные дела, скоро прибудет, ­– проговорил доктор Ватер.

— Можно мне его подержать? – спросила фрау Фикер, лежащая на кровати.

— Да, я уже закончил.

Ватер поднял ребенка и аккуратно передал в руки матери. Мама приложила его к своей груди, и удерживала, пытаясь как можно меньше сжимать. На ее глазах проступили слезы радости, а мальчик смотрел на нее с большим удивлением.

— Божественный, – прошептала она.

— Адалрикус[1], – произнес доктор.

— Альберт, я хотела спросить. Недавно я с мужем ходила в церковь: интересовалась на счет крещения. Мальчику нужны крестный отец и мать. Я сразу же предложила вас, Эдгар был не против, вы с его отцом Зигмундом Эльдерманом – давние приятели. Как вы к этому относитесь?

Альберт Ватер с давних пор дружил с семьёй Эльдерманов. Доктор был воистину «универсальным человеком». Он занимался музыкой и богословием, а также увлекался философией. С Зигмундом он познакомился в Берлинском университете: Альберт часто читал там лекции, а Эльдерман приезжал как почетный гость, один из лучших и богатейших предпринимателей Германии. Экономист должен был выступать сразу после Ватера, и учеников он интересовал намного больше приевшегося врача-гуманиста. Вовремя чтения лекции Альберт, конечно, это заметил. Студенты всё занятие сидели в ожидании.

— Кого вы ждёте? – спросил доктор неожиданно между слов.

Студентов смутил такой вопрос, и они нехотя ответили.

— Зигмунда Эльдермана и его увлекательную историю успеха.

Эта лекция для врача была последней, и он остался в кабинете, чтобы послушать предпринимателя. Он узнал, что Эльдерман – владелец крупной компании по производству автомобильных шин. После выступления Альберт подошел к Зигмунду и спросил.

— Надеюсь, вы не против, что я подслушал вашу речь?

— А вы не против, что я подслушал вашу? – с улыбкой спросил Эльдерман, – я крайне удивлен, как можно так интересно рассказывать теоретические аспекты нашего мировоздания. Из ваших уст даже прихлопнуть муху будет звучать увлекательно.

— Ваш рассказ мне тоже понравился.

— А им не очень, – сказал он, указывая на пустые парты студентов, –видите ли, они ждут от меня романтического полного всяких хитростей эпоса о восхождение из грязи в князи, а я говорю им, что просто продаю качественные шины.

— Они ждут инструкции, а вы знаете лишь применение.

После этой фразы они стали приятелями.

У Ватера была необычная мечта: уехать в Африку и лечить там людей. Он считал, что африканский материк больше всего нуждается в высоко квалифицированных медицинских специалистах. Нужно непременно построить там больницу и найти других медицинских работников. Эльдерман желал помочь ему в этом и даже выделил Альберту некоторую часть своего капитала после смерти. Но средств все равно не хватало, и Ватер продолжал писать об этом правительству Германии и даже некоторым французским колониалистам. Но ответа не получал.

— Не будь я приятелем Зигмунда – всё равно не отказал бы вам. Я согласен, – сразу же ответил Ватер.

— Спасибо вам, Альберт, – поблагодарила Паула Фикер, – его нужно покормить, ­– сказала она о ребенке.

Через два часа фрау привела себя в нормальное состояние и по настоянию доктора Ватера передала ребенка ему на первое время, а сама приняла «постельный режим». Младенец родился в четыре часа ночи двадцать шестого декабря тысяча девятьсот тридцатого года.

В восемь часов утра приехал отец. Он зашел немного качаясь и будто «проплыл» по полу, почти не поднимая ног. На улице шел мокрый снег, и длинный серый плащ, висевший на нем, вытянулся еще сильнее, подчеркивая его худощавую стручковую фигуру. Его черты лица, ранее казавшиеся довольно привлекательными и округлыми, как будто расплывались вместе с текущими вниз каплями воды. Образ его сейчас можно было сравнить с оловянным солдатиком, тающим на огне. «Доплыв» до дивана, он плюхнулся на него и приобрел хоть какие-то человеческие пропорции. После этого раздался протяжный стон и слабый громкий голос.

— Это конец! Люди, мы импульсивно теряем деньги, – вскрикнул он, – мы проиграли всё! Они отказались от предложенной Альбертом сделки. Ну да, конечно, это абсолютно, очень сильно, крайне неимпульсивно!

Слово «импульсивно» было паразитом в речи Эдгара Эльдермана, как и излишние необоснованные преувеличения. Истинное значение этого наречия он уже не помнил, но в разговоре оно могло значить всё что угодно, за что отец прозвал его импульсивным человеком. Причем чаще данное определение описывало всю натуру Эдгара. Азартный, интересный для девушек, остроумный и достаточно образованный, но при этом беззаботный и безответственный молодой человек.

— А какая афера! Нет, мы не можем отдать такую сумму! А как же наши долги перед папиной компанией! Черт побери эти шины! – стонал он.

У Эдгара был университетский друг Оскар Майер, с которым он и провернул упомянутую ранее аферу. Отец друга в прошлом работал главным мастером часовой мастерской. Любил коллекционировать некоторые модели часов, но позже ему это наскучило, и он подарил свою коллекцию сыну на день рождения. Оскар хотел продать её, но тут подвернулся Эдгар. Эльдерман уже тогда начал замечать, что фаворит карточных игр, как правило, сидит в закрытой позе и держит левую руку у подбородка. Вовремя «соревнования» он крайне сосредоточен и никогда не меняет позу, из-за чего сильно потеет. Эльдерману же всегда выпадали достаточно сильные комбинации карт и победить он не мог только по двум причинам: либо его противник был блестящий стратег, либо в руках он держал самый превосходные карты. Но первая версия почему-то казалась Эдгару маловероятной. Если расположить на руке маленькое зеркало, то можно хорошо видеть отражающиеся в нем карты (фаворит всегда держал их в руках), когда для других игроков эта зона будет слепой. У наручных часов отца Майера была идеально ровная зеркальная поверхность. Надень их на руку лидера, и дело в шляпе.

Но, наверное, всем понятно, что никакой игрок не согласиться принимать какие-то подарки от соперника, еще и сидеть в них вовремя игры. Но если знать нравы людей, то можно всё. Георг Шульц, лидер покера, слыл высокомерным человеком: любил, когда его хвалят или предают его личности огромный вес. Ради победы пришлось провернуть некоторый фокус: поставить на часы дополнительный механизм, срабатывающий при дёрганье маленькой нитки, если не потянуть за нить, то стрелки будут неподвижны. Для Шульца была придумана легенда, что часы работают только на руке умного и интеллигентного человека. Нужно отметить, что такое замечание могло показаться глупым и неправдоподобным, но Эдгар обладал одной интересной способностью – серьезно и искренне доносить лживую, «наивную» информацию. После чего Георг больше не снимал часы. Два-три намеренных поражения Эльдермана, чтобы остаться «чистым пред карточным законом», а после сплошные победы с крупными ставками.

Надо сказать, что задумка гениальная, только вот зона оказалась не очень слепой для других игроков. После недели побед хитрость была раскрыта. И Геогр Шульц с товарищами надавал Эдгару тумаков и потребовал вернуть все «украденные деньги с компенсацией за моральный ущерб».

— Огромная сумма, огромная! Что же делать?

Со второго этажа стал спускаться доктор Ватер и тихо с раздражением сказал.

— Сколько можно, Эдгар? Фрау Фикер спит, и малыш только заснул.

— Какой еще малыш, Альберт? Я у тебя импульсивно спрашиваю, что твои больные делают у меня дома? Тем более, дети! Ты меня слышишь вообще? Мы проиграли!

Ватер встал перед Эльдерманом и грозно проговорил.

— Вы проиграли. Мы не играем в карты. За каких больных вы меня упрекаете? Я никогда не приводил в дом Эльдерманов больных. Это ваш сын, Эдгар.

Опомнившийся отец вдруг спрыгнул с дивана, удивленно посмотрел по сторонам, попытался пройти вперед и чуть не налетел на доктора. Снова растеряно сел.

— Мой сын? – тупо переспросил он.

— Ваш сын, – хладнокровно ответил Ватер.

— Мой сын, – прошептал Эдгар и сделал самое удивительное выражение лица. Оно одновременно выражало страх, радость и азарт, – принеси мне его!

Альберт присел и с грустью продолжил.

— Это не дорогая игрушка и не новое развлечение, Эдгар – это человек.

— Где он? Я сам взгляну на него, мне нужны только его глаза.

Ватер согласился проводить отца до комнаты малыша. Они вместе поднялись на второй этаж. Перед дверью Альберт настоятельно попросил не шуметь.

Зашли.

Эдгар «проплыл» к кровати сына и стал пристально всматриваться в его глаза. Через секунд пять он проговорил.

— Блестят! Блестят! Светятся, как у меня! Импульсивно светятся!

Эльдерман чуть ли не кричал, и доктор уже хотел вывести его из комнаты. Как вдруг в порыве радости отца сын плюнул ему в лицо, даже не проснувшись.

«LD ReifenGute» (Эльди Рифингуд) и «VerloginiAutomobilePlant» были давними соперниками. После Первой Мировой войны и гиперинфляции в Германии ранее объединенный производитель шин Continental EV разделился на две независимые компании. Одна из них перешла под управление Зигмунда, вторая – Александра Верлогини. Такое решение нависших противоречий выдвинул Верлогини. Так в Ганновере появилось два крупных завода, производителя шин, которые позже рассеялись по всей Германии.

В 1925 году Зигмунд Эльдерман умер и передал компанию сыну. Эдгар не горел желанием управлять «LD ReifenGute» и оставил её на самотёк. К 1930 году доходы стали резко уменьшаться, и за три месяца бюджет принял отрицательное значение. Это было связано с нецентрализованностью власти и началом Великой депрессии США. «LD» являлось одной из тех компаний, которая напрямую зависела от штатов. «Отцовское детище» оказалось обузой для Эдгара Эльдермана, пока «Verlogini Automobile Plant» успешно развивалась. Единственное решение проблемы – продать часть папиных предприятий херр Верлогини и войти с ним в хорошие отношения, а именно сделать его жену крестной матерью своего сына.

Сегодня, спустя двадцать дней после рождения Адалрикуса (имя предложил доктор Ватер), намечалась неофициальная встреча с семьёй Верлогини. Гризельда, жена Александра, была заранее предупреждена о цели визита и расценила данное предложение «милым дружественным жестом, не лишённым некоторой выгоды».

Доктор Ватер на некоторое время куда-то уехал и это было на руку Эдгару, потому что лишь Альберт мог раскусить его замысел. Врач, конечно, не остановил бы его, но своими немногословными, а иногда даже молчаливыми укорами подпортил бы настроение Эльдермана, а при заключении сделок нельзя давать волю эмоциям. Паула Фикер оказалась не против Гризельды на месте крестной матери, у нее складывалось хорошие впечатление о семье Верлогини по рассказам мужа.

Все вопросы должны были решаться за ужином. Вечер был другим: солнце уже опускалось в закат и ярким светом освещало всё вокруг, лучи отражались в чистом белом снеге и, казалось, что наступало утро. Как только Эдгар вышел из дома, он вдохнул свежего холодного воздуха и, улыбаясь, проговорил:

— Погода создана только для побега заграницу или выгодной сделки. Бежать мне пока рано, а вот продать эту обузу как раз к спеху. Сегодня вечер будет импульсивным!

Он пропустил жену к машине, а сам прошел за ней. Поехали. Пролетающие мимо дома дорогого Ганновера, заставляли Эдгара еще сильнее ухмыляться. Он любил это чувство – значимость. Он хватал за хвост жизнь и судьбу и двигал ей как хотел. Это приятное ощущение целостности, когда говоришь себе: ты чем-то наполнен, ты есть! Дома летели вперед, будто автомобиль стоял на месте, а земля двигалась под ним. Braun пиджак, schwarz автомобиль, rot паше.

Приехали.

Эльдерман только вышел из машины, как из-за куста показалась фигура Верлогини. Он был в рабочей одежде с огромными ножницами и старательно обрезал веточки на квадратном кустике. Александр положил ножницы на землю, снял перчатки и подбежал к Эдгару, протягивая руку. Эльдерман пожал, немного сконфузившись. Затем Верлогини помог фрау выбраться из машины.

Дом Александра снаружи совершенно не походил на богатый особняк. Передний двор, как у всех немцев, был небольшим, и на нем росли только квадратные кустарники. Простой и невысокий сплошной коричневый забор ограждал «имение» от соседних построек. Никаких фонтанов, прудов и роскошных скульптур Эдгар не заметил, только геометрическая прямоугольность везде. К коробочному дому вела немного витиеватая тропинка. Терраса тоже не поддавалась особому описанию: крыша, два столба для подпорки. Особое внимание Эльдерман уделил стенам. На них изображались различные фигуры – круги, треугольники, квадраты и другие многоугольники – в разных цветах. Рядом с домом была небольшая мастерская и гараж. Всё казалось бы скучным, если б не разукрашенные стены.

— Рад видеть вас, фрау Эльдерман и херр Эльдерман, в моем доме, – дружелюбно сказал Верлогини.

— Фикер[2], – стеснительно проговорила Паула.

Херр Верлогини сначала не понял, что имела ввиду фрау. Ее слова удивили его.

— Паула Фикер, – объяснил Эдгар, приобретя представительное выражение лица, ­– женская фамилия.

— А-а-а! – попытался выйти из неловкого положения Александр, – извините, фрау. Старческая фантазия.

После этой ситуации Эльдерман немного вышел из эмоционального равновесия. Верлогини проводил их до дома, а сам ушел переодеваться. В богатом, но достаточно по уму оборудованном, особняке их встретила жена предпринимателя.

— Мистер и миссис Эльдерман, мое почтение, – с улыбкой сказала Гризельда. «Мистером и миссис» она хотела намекнуть на английскую предприимчивость Эдгара, или то был просто сарказм?

Гризельда имела властный характер, любила читать книги о экономике и пропаганде, во всех вопросах пыталась помогать мужу. Александра с супругой объединяла генетическая хитрость и жажда наживы. Такие люди, как правило, скупы на искренность, любят польстить другим. Этим и сошлись наши герои. Каждый из них любил подурачить другого, идти по улице и насмехаться над всем миром. Их предприимчивость и умеренная жадность в определенный момент не переросла в эгоизм и нарциссизм, потому что они обрели друг друга. Вся их совместная жизнь – это сплошной сарказм и ирония над остальным миром, и самолюбие не поглотило их только по одной причине: каждый из них дорожит собой не меньше, чем – другим. Интересный тип, крайне интересный.

В чужом доме стало легче размышлять, мысли снова сфокусировались, осталось зацепиться за правое дело крещения, как за собирающую линзу, чтобы с легкостью провернуть сделку.

Пока Александра не было, Эдгар успел осмотреть хоромы внутри. Здесь стиль немного уступал практичности. Первое, что удивило Эльдермана в доме, – это его просторность. Будто, когда он вошел сюда, «коробка» увеличилась в два раза – и это только первый этаж. Внутри всё отливало металлическим холодным блеском, было много зеркал и окно на полстены, выходящие на задний двор. Что касается прихожей, то она имела вытянутый вид вагона, но вытягивалась не прямо от входа, а в бок. В конце этого тоннеля находилась дверь в другое небольшое помещение, возможно, там была кладовая либо смежная с домом мастерская. По левую руку была гостиная, по правую – кухня. Кухня отделялась от гостиной двумя столбами, видимо имитирующими стенку-перегородку. По центру стоял стеклянный журнальный столик около него диван, а по бокам два кресла, обтянутые натуральной кожей. У стены – два стеллажа с книгами и различными фотография, а между ними большой квадратный телевизор. Справа от телевизора, рядом со стеллажом – «высокое» бра, изогнутое зигзагом. Обычная и незамысловатая лестница вела наверх, поднимаясь по ней, можно было разглядеть картины-портреты великих людей, умышленно повешенные криво: Готфрида Вильгельма Лейбница, Эммануила Канта, Джона Пирпонта Моргана.

Из огромного окна на кухне открывался потрясающий вид на задний двор. По середине располагался мраморный фонтан со скульптурой Платона в центре. Справа – сад, на котором когда-то произрастали различные цветы. В саду стояла большие качели из дерева, сиденье было сплетено из каких-то плотных коричневых ниток. Слева – миниалея из восьми елей, между которыми тропинка из жёлтой плитки. Всё это освещалось несколькими фонарями, самых интересных форм. Под закатным солнцем задний двор смотрелся просто божественно.

Варлыгине вернулся в домашней одежде: синем свитере и черных брюках. Он спокойно прошел и сел в своё кресло, принял лицо мужчины-хозяина, живот сейчас был виден особенно хорошо. Пухлое телосложение, как ни странно, придавало ему весомости. В этот момент установилась тишина и Александр начал.

— Ко мне не давно приезжал молодой человек, твоих лет, Эдгар. Взбалмошный какой-то, спешивший всё куда-то. Я знаю его отца, хороший человек, но фамилии не помню: работает у меня в инженерном цехе. Так вот, приехал ко мне его сын, сказал, что знает меня и, в первую очередь, как коллекционера. Я, действительно, коллекционирую марки, - он немного помолчал и добавил, – от писем – приятное занятие. Говорит мне этот юноша: «Купи коллекцию часов!» Я думаю зачем мне эти часы, а он не в какую, готов мне ее за два гроша втюхать. Ну, взял, что мне жалко, что ли, да и часы хорошие, всякие: настенные, наручные и т.д. Только купил, он уже собирается ехать. Я вдогонку спросил: «Куда спешишь?» Он заволновался так, что-то промямлил про себя и сказал: «Далеко!» Оставил мне часы и уехал. Бывают же такие!

Эдгар вдруг увлеченно включился в разговор.

— А отец его, раньше часовым мастером не работал?

— Он инженер, может, и работал. Их всех не упомнишь.

— А можно взглянуть на часы? – неожиданно спросил Эдгар.

Верлогини достал из кармана наручные часы и протянул Эльдерману.

— Вот, самые стильные.

Эдгар внимательно осмотрел часы и заметил, что они не идут.

— Не работают?

— Да, эти одни не работают, но красивые.

— Идеально гладкая стеклянная поверхность.

Эльдерман заметил маленькую торчащую нитку и потянул за нее. Пошли. Он улыбнулся и вдруг засмеялся так сильно, как будто вспомнил очень смешную шутку.

— Что идут? – подхватил со странной улыбкой Верлогини.

— Ниточка! Ха-ха-ха! Как говорите он сказал? Далеко? Ха-ха-ха-ха!

— Вы что его знаете? – поинтересовалась Гризельда.

— Первый раз слышу, – по слогам выговорил Эдгар, – таких дураков еще поискать надо.

Вдруг из ниоткуда появились люди с подносами и стали заносить еду. Сначала вынесли претцели, немецкие крендельки с сырной начинкой, затем бутерброды с колбасой, ветчиной и несколько паштетов. Последним зашел на кухню высокий мужчина с бутылкой какого-то темно-коричневого напитка.

Сели.

Прозвучала молитва (неискренне, обыденно и невнятно), приступили к трапезе.

— Гризельда, как вы относитесь к нашему предложению? – спросила Паула Фикер.

— Исключительно положительно. Я считаю, что объединение наших семей по религиозным причинам будет данью традициям прошлого, сплотит нас и станет началом нового взаимовыгодного сотрудничества. Крестная мать – это ответственный пост, который доверишь не каждому. Ваш выбор пал на меня, а значит вы верите мне и моему мужу. Мальчик должен быть обеспечен всем самым наилучшим, и стать, не побоюсь этого слова, великим человек, способным устоять перед хаосом страстей нашего мира, – Гризельда вдруг посмотрела на Эдгар, но каким-то другим пронзающим взглядом, – надеюсь, что Господь поможет ему в этом. Крестные мать и отец – это некий канал связи ребенка в Богом, священный щит, защищающий малыша от всего демонического, и так приятно принимать этот «дар» от вас!

Она натянула улыбку, и Эдгару стало не по себе.

— Ну что же, я буду менее многословным и ограничусь пожеланиями будущему наследнику, – продолжил Верлогини, – пусть воспитывается, так сказать, по Божьему завету и вырастит честным человеком. А то у нас тут такие бывают, у-у-у! Некоторые любят выпить, другие всё выделиться как-то хотят, да и иногда такую штуку сделают. Но самое худшее знаете что? Это уже не порок, а чертовщина какая-то...

Эдгар не выдержал и спросил.

— И что же?

— Игромания! Азартность! Вот эта вот, знаете... эм.. – он помолчал, посмотрел на всех, будто ждал подсказки, и проговорил, – импульсивность врожденная!

«Знает, чёрт, всё знает!» – подумал Эльдерман.

Странное чувство преследовало Эдгара в этом доме. Будто он провинившийся ребенок, который не в состояние решить свои проблемы: все намекают ему на его проступок, пытаются отчитать. Но всё это – игры, аферы, сделки – твориться не из-за детской страсти приключений. Он знал: здесь другой мотив. Всем хочется жить полной жизнью, получать от нее хоть какую-то радость. Жизнь Эльдермана, как он выражался, была слишком легкой и скучной. Зачем ему работать в компании, ухаживать за своим домом, если малейшее счастье он получит спустя месяцы, годы, а то и десятилетия своей работы. Нужно рисовать картину своей жизни широкими мазками, чтобы небольшие усилия приносили огромную радость. Однако такой подход сводился к правилу: нет трудностей – создай и реши. Может, это не счастье, но кому вообще оно нужно: с ним трудно и страшно.

Темно-коричневый напиток, принесенный высоким мужчиной, оказался пивом. Причем на вкус оно было добротным, просто выглядело ужасно. Но Эльдерману оно всё равно не понравилось, несмотря на то, что Верлогини много раз упоминал о его фамильной ценности, мол, это семейный рецепт. Вскоре закуски исчезли со стола и начали заносить горячее. Эдгар отметил среди прислуги милую девушку лет шестнадцати: она несла большой поднос с рулькой по-берлински, запеченной свиной рулькой, подававшейся с картофелем, и будто пыталась сдержать улыбку. Когда она подошла к столу и поставила поднос, Эдгар незаметно дотронулся до её холодной белой руки. Девушка смущенно обернулась, словно что-то забыла, и Эльдерман приятно даже в некотором роде вульгарно ей улыбнулся. Она очень сильно покраснела и попыталась быстро уйти. Эдгар еще с секунд десять смотрел ей вслед, а затем, немного развеселившись, перешел к еде.

Разговоры приняли бытовой характер, назначили дату тауфе[3] и сообщили о том, кто будет крестным отцом. Фройляйн Верлогини сказала, что знакома с Альбертом Ватером. После того как Гризельда дала согласие, тема религии ненадолго задержалась за столом. Обсуждали главным образом хозяйство: как правильно ухаживать за цветами и кустарниками, какой стиль интерьера сейчас в моде. Эдгар заметил, что Верлогини явно не хотели продолжать говорить о бытовых вещах и решил воспользоваться моментом.

­— Александр, можно ли обсудить с вами один вопрос тет-а-тет?

— Вполне, тем более ужин почти закончен, – проговорил он, – дамы, мы оставим вас ненадолго?

После одобрительных выражений и кивков женщин, мужчины вышли из-за стола и пошли на второй этаж. Тут была спальня, а чуть глубже кабинет Верлогини. Когда Александр открыл дверь первое, что бросилось в глаза – это однотонно черные полы. Эдгар даже сначала побоялся зайти в комнату, потому что не различал своей тени. Эльдерман не знал какой краской покрашены полы и из какого материала сделаны, но они поглощал девяносто процентов видимого света. Стены были коричневого цвета с вертикальными линиями железного оттенка, будто прутья тюремной камеры. К потолку прикреплялись деревянные балки, как клетчатые поля в «крестиках и ноликах». Сверху свисала небольшая зеленная люстра. Отсутствие окон и зеркал и малое количество света придавало кабинету неуютный и сжатый вид. Напротив входа располагался письменный стол немного странной формы. Он походил на те столы, которые стоят в залах суда, здесь на хватало только молоточка. На стенах – полки с книгами, на рабочем месте – различные бумаги. Под стоявшем около стола креслом Верлогини лежал небольшой желтый коврик.

Александр пододвинул юному предпринимателю серый стул и сказал, чтобы тот присаживался. Эльдерман сел напротив Верлогини. Гость решительно не понимал, как хозяин работает в таком помещение. Это пространство оказывает ужасно скверное психологическое давление.

Сзади Верлогини на стене висела черно-белая фотография, где был изображен он с Зигмундом. Они пожимали друг другу руки на фоне вывески «Continental EV», монументальность картине придавал черный завод с двумя толстыми длинными, как тополя, трубами. Эльдерману младшему казалось, что небо отливало серым не от того, что снимок сам был черно-белым, а потому что серый – его натуральный цвет. Может, это и не небо, а дым. Предприниматели улыбались пошлой и фундаментальной улыбкой. Их лица не смотрелись естественно, как будто какой-то смелый художник широкими мазками размазал краску на холсте, добавил небольшие детали – и получилось нечто кубическое, похожее на лицо. В этих страстных и странных людях всё доводилось до максимума, но они могли контролировать свою силу: огонь в них горячо горел, чернота глаз всё больше чернела, каменность характера каменела и замерзало холодное морозное сердце, охлаждая хладнокровный рассудок.

— Александр, эта фотография сзади вас – на ней изображен мой отец?

Верлогини обернулся, начал рассматривать фото в рамке и попутно говорил.

— Да, Зигмунд Эльдерман – великий предприниматель Германии. Вы любите, когда его так называют?

— Почему я должен не любить?

— Не знаю, многие дети не любят, когда их родителей описывают по профессии. Хотя это неоспоримый факт о вашем отце. Он был гением и хорошим товарищем.

— Ха, – Эдгар не смог сдержать улыбку.

Александр повернулся к нему и сказал.

— Смеётесь. Да, мы действительно не смогли найти общий язык в некоторых вопросах, но это не значит, что мы вели вражду. Я не озлоблен на Зигмунда и не держу никакой обиды.

— Я не очень хорошо знаю о причинах распада Continental EV. В истории организации отца написано кое-что об этом, но крайне сжато и скомкано.

— Да-а-а, – протянул Верлогини, – в этой истории, скорее всего, рассказывается о том, что компания развалилась из-за того, что я нарушил соглашение о мирной промышленности. Это частично является причиной разделения Континенталя на два крупных предприятия, но истинная причина была другой.

— За мирной промышленностью подразумевается производство шин для гражданской техники?

— Мирная значит работающая на мир. Но на мир, как оказалось, работать невыгодно. Я стал производить военную технику и оборудование для нее. Видите ли, в кодексе Континенталя не прописано правило, запрещающее производство в военных целях, а значиться только одна основная идея компании: создавать шины, исключительно шины.

— Но почему?

— В Германии в те годы, да и сейчас, существовало мало предприятий, специализирующихся на создании запчастей и деталей для автомобиля. В основном, где делали машины, там производили всё остальное для неё. Подход Зигмунда был инновационным: он предлагал специализироваться на качественных шинах, проводить хорошую рекламную политику, а позже продавать товар крупным автомобильным компаниям. Он даже хотел сделать лабораторию с учеными-профессионалами для создания искусственного каучука. Десять лет назад! Исследования в этой области начали проводиться только сейчас.

— Модерн.

— Именно! Он будто родился не в то время: казалось, что живет он в Германии десятых­–двадцатых, а мыслит, как самый прагматичный американец тридцатых.

— И ему не понравилось, что вы желаете производить военную технику?

— Военную? Когда я в первый раз предложил ему начать разрабатывать отрасль легкового гражданского автомобилестроения, он так строго и страшно на меня посмотрел, что я почувствовал себя тараканом перед его величием.

— Прямо-таки тараканом? – усмехнулся Эдгар.

— Тараканом. Я, конечно, тоже люблю смотреть на людей с высока, но Зигмунд как будто с рождения имел на это полное право. Это не сыграло ему на руку. Модернизм доводил его до срывов и разочарований во всем человечестве. Это тоже самое, что пытаться запустить бизнес с глупыми псами: какие бы великие планы у тебя не были, они не поймут ни одного слова.

— А псы были глупыми?

— Неважно какими были псы, если будка развалилась, а хозяин умер. А каким светом горели его глаза! Этот блеск, страшный блеск. Всё-таки мы и наши дети – это величайшие поколения Германии.

— Вы считаете себя хозяином?

— К чему все эти расспросы, Эдгар. Для чего вы позвали меня в кабинет?

«Наскучил», – заключил Эльдерман.

— Мой отец был не прав во многом. Ресурсы последние пять лет завозились из США, отец считал, что сотрудничество с американцами будет выгодным решением, но сейчас во времена Великой депрессии доходы горят на глазах. Политическая ситуация тоже быстро меняется: борьба между национал-социалистами и демократами обостряется. Поэтому я хочу отметить, что ваш подход оказался эффективнее.

— Ха-ха-ха! Спасибо, но всё же я категорически не понимаю смысл нашего разговора?

«На лесть не клюёт».

— Я хочу заключить с вами сделку.

Верлогини вдруг заинтересовано поднял на Эдгара глаза и спросил, улыбаясь.

— Интересно, и какую же?

— Собираюсь продать вам часть своих заводов.

Александр снова расфокусировал зрение и вздохнул.

— Я не согласен.

Эльдерман, до этого спокойно сидевший на стуле, вдруг занервничал и заёрзал.

— Что значит имп..., – он хотел сказать «импульсивно», но удержал себя, – что значит, не согласны?

— То и значит. Я не соглашаюсь на подобные сделки.

— На подобные?

«Что этот чёрт ещё придумал?»

— Ну, вы же хотите продать мне ЧАСТЬ, – сказал Александр по слогам, – заводов. А я не иду на такие сделки после одного случая. Либо вы отдаёте мне все заводы и начинаете работать на меня, либо вообще ничего не продаёте.

«Ты что совсем с дуба рухнул? Какие все заводы! Зажравшийся дедок, да с таким условиями ты, узурпатор пятидесятилетний, никогда ничего не купишь!»

— После какого такого случая? – нервно выговорил Эльдерман.

— Был у меня тут один. Хотел продать мне, точно, как вы, завода два. Производил тоже шины. Ну, я согласился, продавец вроде мужчина интеллигентный, понимающий. Купил. Все два заводы до ума довел: стабилизировал производство, ввел современное оборудование. Стали не хуже, чем остальные, а может даже лучше. А он игроманом оказался: проигрывал по-крупному и как только со мной сделку заключил – ещё больше играть начал. Еще знаете, по нему и не скажешь, что зависим. Обыкновенный предприниматель: умный, расчётливый, грамотный. Посадили его за долги, а потом что-то там закрутилось и убили прямо в камере. Компания обанкротилась, оставшиеся пять заводов переоборудовали под свалку. Я об этом узнал и подумал: ведь мог тогда его склонить к продаже всей компании. Сколько же государство из-за этой сделки потеряло, а сколько я потерял.

Эдгар уже и подумать ничего не мог. Чистая ярость и обида затаилась в нем – чувство задетого достоинства и оскорбленной гордости.

— Вы не подумайте, что и считаю вас зависимым, – продолжал Александр, – просто не хочу повторять своих ошибок.

— Но я никак, повторюсь, никак не могу продать вам все заводы. Это всё детище моего отца. Имп..

— Я не настаиваю. Это же вы предложили мне сделку, – сказал Верлогини и по-хамски улыбнулся, – знаете, проблемы бизнеса всегда решаются легко. Трудно решаются собственные личные проблемы. Так что, рановато вы пришли ко мне заводы продавать.

Эльдерман буквально кипел, а Верлогини расползался к страшной улыбке.

— Что ж, на этом всё, – сквозь зубы выдавил Эдгар, – мы уходим.

— Уже? Подождите меня на первом этаже. Мы попрощаемся с вами как положено.

— Не стоит. Мы торопимся.

— Ха-ха! Что-то сегодня все торопятся. Куда, Эдгар? Далеко?

— До свидания, Александр, – выдавил он, вставая со стула.

Верлогини протянул ему руку и Эльдерман сжал её так сильно, что, наверное, переломал Александру все кости. Отпустил и вышел из кабинета.

«Как он мог?! Редкостная тварь, да как он смеет?! Но нет! Ведь осталось две недели! Если не выплачу долг, то всё. Нет, я не могу бежать заграницу! Только трусы бегут заграницу! Я ведь не трус! Нет, я не трус! Но я не могу сейчас вернуться туда и согласиться на условия. Какой стыд будет! Стыд! А что за условия? Он водит меня за нос. Ему не выгодно не покупать заводы, но нельзя самому возвращаться. Мне нужно было навязать свои условия. Почему не навязал? Ведь как хорошо начал с фотографией отца, зашел издалека, польстил. Нет, не могу уйти, но и не могу вернуться сам!»

Он на секунду остановился, как будто прислушался. Ему показалось, что его звали. Но в ответ тишина. Нельзя было идти, ведь кто-то звал.

— Эдгар!

Да, да, да, звали! Эльдерман чуть ли не побежал обратно. Он быстро прошмыгнул в открытую дверь кабинета, выпрямился, принял представительное выражение лица и спросил.

— Что?

— Вы забыли часы, – сказал Александр, держа в руках те самые часы.

— Но это не мои часы.

— Ах, не ваши. Извините, я почему-то подумал раз вы так внимательно рассматривали их, то, верно, хотите получить их от меня в подарок, как жест дружелюбия.

— Пусть эти часы станут грантом успешного сотрудничества двух предпринимателей. Вы согласны на половину компании?

Александр снова заинтересовано посмотрел на Эльдермана.

— Так уж и быть.

— Что ж, тогда я согласен на заключение вашей сделки.

Верлогини усмехнулся и с той же улыбкой посмотрел на Эдгара.

— Позвольте, это ваша сделка. На что же вы всё-таки согласны, херр Эльдерман?

Этот вопрос был завершающим ударом по гордости. Александр смотрел и двигал головой, будто вытаскивал из ребенка ответ. У Эдгара свело челюсть от ярости и он, оголив зубы, вытащил из себя.

— Я согласен на ваши условия.

[1] С древнегерманского «благородный правитель», «правитель всех».

[2]Фамилия Фикер происходит от немецкого слова «Fichten», которое означает «ель». Возможно, первые носители фамилии были связаны с вырубкой леса или производством деревянных изделий. Также с современного немецкого языка «Ficker» переводиться как «идиот».

[3]Тауфе (от нем. Taufe) - существительное женского рода в немецком языке, которое означает «крещение», «крестины», а также «освящение».