СУДНО (глава 2)

Много ли вы читали книг о нигилизме? Моё отношение к нему схоже с восприятием консерватизма: глубже, чем кажется. Не знаю насколько давно нигилистическую идею стали отождествлять с эгоизмом и анархией. Возможно, таково влияние Чернышевского на идеологию. Да, жить для себя хорошо и разумный эгоизм уместен, но разве это единственная альтернатива морали, нравственности и религии? Вопреки сути направления в моих глазах «отрицатели» не выглядят разочаровавшимися во всем людьми, утратившими способность видеть смысл. Нет. Само слово «нигилизм» звучит ярко, броско, оно шипит, отливает зеленым и говорит: «Отвергай, но ищи!». Неужели за столько лет существования идеи мы смогли придумать и осветить только индивидуалистическое движение и совсем немного экзистенциальное?! Я не особо просвещен, чтобы говорить так нагло, но, однако, я хочу говорить нагло. Припомните хотя бы одного человека, который вышел на улицу с плакатом или организовал митинг, или совершил преступление во имя какого-нибудь объективного нигилизма. Никто. Где же тогда идея? Человечеству нужна идея, абсурдная, рациональная, гениальная, но идея. Пожалуй, только идейность заменит для человека счастье: она наполняет, вдохновляет, заставляет жить. И ради этого я пишу эту книгу: подарить вам блестящую, броскую, где-то утопическую идею, зажечь мысль, вызвать споры, подвигнуть на размышления, а значит «очеловечить».

У Эльдермана было несколько книг о нигилистах, но сам он не разделял их взгляды. Правила и устои есть, иначе, что ему тогда нарушать. Если давать Эдгару собирательное имя, то я бы описал его как хаксливского героя – человека, подгнивающего в обществе потребления. Всем нам пытаются что-то навязать – вид счастья, комфорт и уют – и мы уже привыкли к этому, все немного подгнили. Но ведь мало кто выкидывает яблоко с червяком, некоторые даже дорожат ими: натуральный урожай, выращенный у себя, а не искусственный магазинный. Гнилой значит правдивый, живой, а человеческая гниль в отличие от яблочной лечится.

Один из поступков Эдгара можно было расценить как благородный. Он взял в жены, обнищавшую девушку. Избраннице нищета передалась по наследству, бывают такие семьи, которые бедные, потому что бедные. Мама девушки умерла во время родов по неизвестной причине, и Паулу всю жизнь воспитывал отец – Ноа Фикер. Он искренне любил свою жену, и первый год ему было очень трудно ухаживать за ребенком и не давать воли эмоциям. Но Ноа всегда мотивировал себя тем, что малышка тоже могла умереть и его долг воспитать её в любви и заботе, потому что ради этой новой, светлой будущей жизни погибла Кейт – его супруга. Вся нежность, теплота и доброта, которую он не успел передать возлюбленной, перешла в единственную дочь. Он по-хорошему страстно любил её и воспитал мечтательной и созерцающей девушкой. Однако, она рано начала замечать: забота отца перерастает в страшную одержимость и мономанию. Ноа всё чаще путал Паулу со своей женой. Он говорил о божьем испытании, что дочь якобы перерождение Кейт Фикер и смерть жены – это тест на верность и любовь, а Ноа выполнил его и теперь супруга является ему в молодом обличие дочери. Пауле исполнилось шестнадцать, а с отцом становилось всё хуже. Тот продолжал ходить в церковь и благодарить за такой подарок Господа, всё сильнее сходил с ума, говорил дочери о том, что хочет от неё ребенка. И тогда пришло время юной девушке воспитывать себя самой. Она уехала из родной деревни Индернивильта, потому что боялась, что отец может её изнасиловать. Ноа вскоре положили в психиатрическое учреждение. Мужская любовь – вот, что может сделать из человека счастливчика или демона.

Паула имела неплохой ум и послушный характер, из-за чего отучилась на швею, а затем на повариху. Не пытайтесь даже сопоставлять её с русской Матрёной. Нет! Это было милейшее, наивное создание, не лишённое благородства и доброты, хорошо воспитанная и дружелюбная. Но зная нашего героя, можно понять, что полюбил он её, точно, не за эти качества. В первый раз он с ней познакомился в доме своего отца, там она работала на кухне. И тогда с ним произошло примерно тоже, что в коттедже Верлогини при виде шестнадцатилетней красавицы. Пошлая улыбка, касание пальцами руки. Но всё же прислуга Александра уступала по красоте фрау Фикер. Паула была стройна, фигуриста, но ножки пухлые, что придавало ей большей утонченности. Волосы русые кудрявые от рождения и слегка видные веснушки на лице. Личико рисовалось прямыми и заостренными линиями, губы тонкие немного блёклые, глаза зеленые остренькие, что выдавало в ней немку. На носу небольшая родинка на левом крыле. Женщины даже не подумают, а мужчины спросят: «Что же касается бюста?» Я бы сказал, что бюст был таким, каким и должен быть при таком прекрасном раскладе.

Мы уже знаем задатки нашего героя в лести. В первом разговоре с Паулой он пытался быть искренним, во втором – чуть больше врал, в третьем – нёс что-то смешенное между правдой и ложью, а в четвертом – кривить уже не приходилось по причине успеха операции. Так и сошлись. Брак не пугал Эдгара, а Паулу подавно, она мечтала об этом. Эльдерман младший не был человеком, сильно дорожившим своей свободой. Зигмунд сначала противился, но позже дал согласия, будто чувствовал скорую кончину. Пауле тогда только исполнилось восемнадцать, а Эдгару уже было двадцать шесть.

Свадьба прошла по-обыкновенному, неброско. Отец не захотел звать на торжество всех своих коллег по производству и политических «приятелей». Только самые близкие были приглашены: родственники, друзья Зигмунда, две подружки Паулы и некоторые университетские товарищи Эдгара. «Что же касается матери жениха?» – спросите вы меня. В рассказах о всех этих интригах я совсем забыл упомянуть её и, наверное, правильно сделал, потому что история эта ничем не примечательная. Священное значение слова «мать» здесь остановилось на биологии. Суррогатное материнство в Германии в те годы было запрещено, но все мы знаем, что значит для Эльдерманов закон. Мутное дело, загадка и для самого автора. Хотя согласитесь для нашего героя больше всего подходит описание – появившийся из ниоткуда, к тому же отсутствие матери – объединяющий фактор для возлюбленных.

Спустя два месяца Зигмунд скончался от внезапной остановки сердца, у него обнаружили воспаление в области миокарда. Его нашли в своем кабинете, сидящим в кресле, в руках он держал свежий номер газеты «Deutschland», в котором сообщалось о Черном четверге 24 октября 1929 года[1].

Мало что могло утихомирить характер Эдгара, а свадьба подавно разожгла в нем всё больше огня. Раньше он рисковал только для себя, а теперь рискует ещё и для других и нужен не только себе, но и своей жене. Больше значимости, больше беспокойства – больше интерес. Теперь его следующей целью стал ребенок и, как мы знаем, он ее добился. После него есть человек, он зародил жизнь, а значит не зря прожил. Боялся ли Эдгар смерти? Очень, точнее не смерти, а того, что будет после неё. Более всего его пугало то, что после смерти может быть жизнь, вдруг смерть будет лишь для остальных, а сам он так и продолжит жить и даже не заметит, что умер. Или станет каким-нибудь козлом или ребенком царя – что, по большому счету, одно и тоже, только без рогов. Смерть как конец жизни его не пугала: «Когда мы живы, смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет», – завещал Эпикур. Ему часто снились ужасные сны, что ему стреляют в лоб, и он тут же просыпается, встаёт с кровати, идет попить воды, заходит на кухню и снова выстрел, и снова он проснулся. Так могло повторяться раз пять за сон, пока он окончательно не просыпался весь в поту, бледный и со слезами на глазах. Он с минуту рыдал, после этого ощупывал себя, понимал, что он жив и это разум насмехается над ним, и слезы пропадали, но подступал ужасно режущий комок к горлу и появлялось чувство, что ты находишь не там и никому не нужен, даже своему рассудку. Он вроде и был лишним, но фактически управлял крупнейшим производителем шин в Германии, имел неплохие связи в Ганновере и приносил государству больше пользы, чем убыли. Но всё у него было фактически, а хотелось по-настоящему. Ведь с шестнадцатилетнего возраста он увлекался философией и идеологией, даже печатался в малоизвестных газетах. Под броским псевдонимом Гётлих (что значит «божественный») он продвигал свою идею разумной лени. Она гласит, что удовольствие всегда должно соответствовать усилиям и что только мелкое приключение наполняет человека жизнью. Но вскоре его статьи раскритиковал местный лингвист и филолог, и Эдгар по-хамски ответил ему на критику, назвав его «свиньёй отсталого трудолюбивого мира» и пообещал на примере своей жизни доказать правильность своих теорий. После этого писать он перестал как научные статьи, так и художественные произведения (которые к тому времени еще не принизили опытные литераторы) и стал доказывать. Ценен и интересен идеолог-экспериментатор, ну а мы перейдём к более «деятельной» части нашего рассказа.

На следующий день Эдгар и Альберт Ватер посетили дом Верлогини. Александр настоял на том, чтобы заключить сделку после тауфе. Как Эльдерман не старался его переубедить – ничего не получалось. Пришлось согласиться. Альберт пообщался с Гризельдой, обсудил некоторые вопросы крещения. О ней он после отзывался положительно и говорил, что она является наглядным примером «новой независимой женщины». Эльдерман снова встретился с красавицей-прислугой, она не заметила его на лестнице и чуть не налетела на него с тарелками и кастрюлями. Эдгар снова заставил её покраснеть, но вёл себя в этот раз сдержаннее и смог обменяться с ней парой слов. Она призналась, что её зовут Изабель и что ей восемнадцать лет, работает здесь недавно. Во время разговора он незаметно подложил ей в карман записку. Позже она нашла её и прочитала в укромном месте.

«Пишу к вам, ни на что не надеясь и не желая вас оскорбить или посмеяться над вами. Ночные терзания и осознание того, что я могу освободиться от расчетного рабства и освободить вас, вынудили меня написать это письмо. Знаю, какими вы видите богачей, как я, - скверными пошляками, но прошу поверьте мне и воспримите меня как равного вам. Я человек нового склада ума, прогрессивный и имею мнение, что любовь не должна ограничиваться социальными устоями. Не считаю вас за глупую, уверен: вы сможете меня понять.

Наконец, готов сказать: я люблю вас и полюбил с первой нашей встречи, с первого взгляда. Да, это звучит несерьезно и романтично, я бы и сам в это не поверил неделю назад, но фактов отрицать нельзя. Как только взглянул на вас, то понял: вот, что мне нужно было всю жизнь. У меня есть жена, но она променяла истинное чувство на деньги. Какой она стала после смерти моего отца! Мучает меня своими запросами, решает всё за меня по хозяйству и желает, наверное, больше всего моей смерти. А я слабый человек, не могу постоять за себя, если вижу девушку, которая когда-то меня любила. Но у меня есть план, как всё изменить, но о таком не могу говорить в письме, пока не буду убеждён в том, что любовь взаимна. Но я ничто вам не навязываю и приму любой ответ.

Если вы согласны и имеете чувства ко мне, то жду вас на улице Амура Бетругерише 13 в восемь часов вечера, если нет – не приходите. В любом случае это ваш выбор. У меня хватило смелости открыться вам, а что делать с этим письмом решать не мне. Вы можете дать ему огласку, если боитесь меня или хотите унизить и оскорбить мою честь и моё достоинство. Но что мне эта честь, если я несчастлив и нелюбим. Хуже уже не будет.

Ваш Эдгар Эльдерман».

Изабель была поражена и напугана этим письмом. Её наивное сердце не отозвалось к этим строкам взаимностью и не почувствовало симпатии к богатому незнакомцу. Но какая бы почувствовала? Да, и надежда была не на это. Эльдерману удалось вызвать в ней самое страшное чувство, что могла ощутить девушка в этой ситуации, и это не страх, не любовь и не нерешительность. Жалость и не нужно больше слов. Жалость к ужасному человеку...

Пришел день крещения Адалрикуса. Паула забронировала место за две недели, хотя и знала, что в силу социального положения ей бы не отказали и за три дня, а то и за день. Была выбрана Церковь иконы Божией Матери – небольшая белокаменная православная церковь с желтой крышей. Крестить внука в православной церкви было желанием Зигмунда Эльдермана, в конце 20-ых он начал выстраивать отношения с СССР и не раз посещал Советский Союз, его глубинку, там предприниматель увидел деревенские храмы, которые хотели сносить и строить на их месте склады, и людей, тайком верующих в «русского» Иисуса. И он решил – раз Россия отказывается от своего культурного религиозного наследия, то Германия должна стать приемником православия. Зигмунд считал, что посягать на культуру нельзя ни в коем случае – без неё человечество вымрет от скуки и тоски. Ну, и само православие ему тоже очень понравилось, он назвал его мечтательной стороной христианства. Так и порешили.

Священника звали Серафим – обыкновенный иерей или по-русски поп, ходивший, как и многие священнослужители в черном, носил серебряный большой крест, который свисал на уровне локтя, пышную бороду, которая, впрочем, ему совсем не шла, и имел широкий выпирающий лоб; своей хитрой, немного плутовской боязливостью походил на ершовского спальника, который «веревочку сучит и удавочку крутит»; худой, костяно-скуловатый, как описал его Эдгар, скулы у него и вправду были глубокими.

Мать купила младенцу белую рубашку и небольшое полотенце, Гризельда подарила Адалрикусу роскошный золотой крест на синей ленточке, который пока передала Серафиму. Иерей не оценил такой подарок, потому что считал золото – грязным, пошлым металлом. Фройляйн Верлогини это ничуть не расстроило, казалось, что она специально купили именно такой крестик. Эдгар оплатил церемонию и с самого утра был каким-то настороженным, выдавливал из себя ранее не присущую ему, статность, серьёзность и участность. Он напросился запеленать сына, получилось у него, конечно, коряво, но неплохо для первого раза. Накануне он сам помыл свой Mercedes-Benz 630K и побрился новой бритвой, подаренной ему женой, которую он до этого даже не открывал, ждал нужного момента. Разобрался в своем гардеробе и будто вспомнил, что он аристократ, и с три часа провел в туалете, придавая себе вид родовитого богача. Обработал лицо всякими кремами и маслами, уложил волосы, подпилил ногти, вычистил зубы добела, выбрал самый дорогой и изысканный одеколон. Надел бежевый фрак с длинными фалдами сзади, жилет и белую рубашку с желтоватыми пуговицами, паше решил не брать (тот перегружал образ), за место него детализировал жилет позолоченными карманными часами, на цепь которых повесил небольшой крест. На ногах – широкие длинные брюки и туфли того же цвета, что и фрак. На голову – белый невысокий цилиндр с небольшим голубиным пером – чистый консерватизм. И конечно же, прихватил длинный курительный мундштук.

Паула прихорашивалась чуть меньше мужа. Она надела простенькое голубое платье, свою соболиную шубу и светло-коричневое боа – пушистый шарф. С волосами она не делали ничего особенного, кроме простого расчёсывания. На голову – каштановую шляпу-клёш, украшенную небольшим бантом. На ногах прозрачные чулки и зеленые туфли на небольшом каблуке. Из аксессуаров – серебренное ожерелье и серьги с алым бриллиантом.

В полдень все уже были на месте. Младенец особенно интересно смотрел на изображения святых: его взгляд будто исходил исподлобья, но голову он не наклонял, так казалось из-за того, что глаза «утопали» в глазницах и виднелись совсем слабо в тени. Глазницы как огромные ямы, причем со стороны лба «овраг» был круче и глубже, чем со стороны щёк. Адалрикус был удивительно спокоен для сорокадневного малыша, он смотрел на лица святых, как на равных, даже чем-то походил на них – такой же пронзающий взгляд, направленных то ли вниз, то ли вперед; небольшие нехарактерные для младенцев скулы; немного изумленное выражение лица; обратная улыбка – выдавал его только блеск глаз.

Ребенка передали в руки Альберта, рядом с ним стояла Гризельда. Церемония началась. Серафим произнес на старорусском.

— Ныни ми окристим чадо раба Божия Адама, супругов, рабов Божиих Павли и Эстери, Господа нашиго.

Иерей и–кал и говорил пискляво. Он начал освящать купель с водой, бормотал себе под нос какие-то молитвы и изредка поднимал голову, видел, как увлеченно на него смотрят и на миг завышал голос, но потом вновь забывался и продолжал тихонько шушукать на воду. В этот момент Эдгар обернулся назад, за ним стоял Александр Верлогини и заметил, что тот улыбался и ели-ели сдерживал смех. Гризельда тоже показалась ему несерьезной, она спросила у него перед церемонией.

— Он у вас 26 декабря родился в ночь?

— Да.

— Почти в западное Рождество, – прошептала она и добавила, – ваш маленький Господь.

Эдгар не знал, что его так разозлило и насторожило, но на эту фразу он захотел ответить очень грубо. Сдержался.

Серафим закончил освящение воды, трижды погрузил в неё персты и попросил ребенка. Альберт с Адалрикусом подошел к священнику, но малыш не хотел идти на руки к иерею. Ватер погладил младенца по голове и сказал ему что-то ласковое, но ребенок продолжал сторониться «дяди в черном». Тогда поп обхватил его и сам снял с рук Альберта. Сзади послышался тихий смех. И всё вдруг сломалось – Эдгар начал слышать слабый смех везде.

В воду первый раз погрузил младенца Серафим. Произнеслась им молитва.

— ... во имя Отца, Сина и Святого Духа, аминь...

— Ха-ха-ха...

Насмехаться продолжали вокруг, не утихал смех и становился сильнее сзади.

— Слышишь ты? – обратился к Пауле Эдгар.

— Что? – шепотом спросила она.

— Вокруг, сзади смех...

— Ах, Эдгар! Это херр Верлогини – у него кашель, тебе разве Гризельда не сказала? Но ты не беспокойся, он в платочек кашляет тихонечко.

— Да, нет же! Что кашель я от смеха не отличу? Ржёт он в свой платочек, как лошадь! Надо мной, над моим сыном...

— Да, что ты говоришь, Эдгар? Он же тебе теперь как дядя стал, а ты его так.

— Тут стоять... гадко с ними! Куда делись люди высокие? А священник этот... тьфу! Да, что он делает? С его-то рук не хочет погружаться Рикус в купель. Вон, он как ножки поднимает, а этот суёт его силком.

Действительно, задирал малыш ножки и не хотел второй раз в воду. И смех опять – сзади и эхом по всему помещению. Эдгар грозно обернулся на Александра, около него стоял высокий, статный шатен пятидесяти лет с натянутой улыбкой и идеально уложенными волосами, на руках у него красовались кольца с различными камнями, весь в черном, изысканно одетый и держащий в левой руке серебренную трость. То был никто иной, как Теодор Николас Георг Шульцман, более известный как Георг Шульц или Карточный шериф. Он вел беседу с Верлогини, который и вправду кашлял в платочек. Георг заметил, что на него смотрят, и взглянул на Эдгара с почтительной улыбкой. Эльдерман тут же отвернулся и случайно сказал вслух.

— Что он тут забыл?

— Кто? – спросила Паула, с интересом и чудесным чувством глядевшая на третье погружение сына. Она вся светилась.

— Никто, – пробурчал Эдгар, он до сих пор не сообщил ей о сделке и о плачевности своего положения, ­– сумбурно как-то всё? Не находишь?

— Это у всех так, – весело ответила она, – зато живо! Будет, что вспомнить.

— Импульсивно...

Рикуса погрузили в третий раз и на лице мальчика наконец появилась улыбка, и вся мрачность отца куда-то пропала, смех вокруг прекратился. Ни тоска, ни угрюмость, ни скромность и ни спокойствие выдают в нас истинных людей, а именно сиюминутная радость, поэтому на иконах никогда не увидишь улыбки. И в этом заключается главный человеческий парадокс: способность обработки информации и расширение кругозора является уникальной среди всех видов живых существ, она делает нас людьми, но почему-то именно быстрый прогресс убивает в нас человеческое, приближает к Богу, но мы обжигаемся об его величие и недосягаемость, поворачиваем не туда и превращаемся в зверьё. А что если Бог потому и непонятен, что мы пытаемся его понять, а сам он только глазеет на нас и ничего не делает. Всё наше ничтожество исходит оттого, что нам везде нужна почва, фундамент, основа и несчастливы мы из-за этого – убрать почву и заставить нас плыть по течению и всё развалиться, если только... Если только люди сами не поймут: как нужно плыть и зачем. У Эдгара были на это все шансы, но страсти прогрессивного мира имели на него свои планы.

Серафим намазал ребенка елеем и надел золотой крест, сделав осуждающие выражение лица, завершил молитву и по ошибке передал ребенка Гризельде (мальчик должен передаваться в руки крестному отцу). Фройляйн немного удивилась, но отдавать Адалрикуса Альберту не стала. Она приняла от него полотенце, вытерла ребенка и одела белую рубашечку. После подняла его вверх и громко сказала.

— Адам Фикер! Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!

Никому не было известно, почему Гризельда произнесла фамилию матери Адалрикуса, а не отца, но всем понравился этот последний штрих. Его сын весело восседал на руках госпожи Верлогини и смеялся надо всеми вокруг, на личико попал самый яркий полуденный луч солнца, и оно стало таким ярким, жёлтеньким и прекрасным. Плакать он так и научился.

— С одной стороны, великопочтенный Эдгар Эльдерман, один день для бабочки – это целая жизнь, – продолжал Георг наедине с Эдгаром, мужчины переговаривались за невысокими кустами, где стоял автомобиль Шульца. Эльдерман стоял и уверенно покуривал свой мундштук, изредка пуская дым прямо в лицо собеседнику.

— Что вы имеете ввиду?

— Сколько вашему сыну?

— Мы крестились по всем правилам и обычаям.

— Тогда ему, верно, сорок дней?

Эдгар промолчал.

— Долгая жизнь для бабочки, – заметил Георг, – не правда ли?

— Вздумали мне угрожать? Самосуд у нас в Германии запрещён и за убийство младенца вас накажут по всей строгости закона, крайне сильно накажут.

— Ха-ха-ха, – надменно посмеялся Шульц, – вам ли учить меня законам, мошенник.

— Я сказал вам, Шулерман[2], – проговорил грозно и настойчиво Эдгар, – что отдам все деньги в назначенный вами срок.

— С компенсацией за моральным ущерб.

— Без компенсации. Что я, может быть, и оскорбил, это ваше достоинство. Но вам от этого не убудет, – сказал он и выпустил дым прямо в глаза Георгу.

— Если бы мы жили в девятнадцатом веке, я бы уже давно вызвал вас на дуэль. Но, к счастью или к сожалению, мы живем в двадцатом. Кроме моего достоинства, вы унизили мой ум, выставили меня дураком перед интеллигенцией, – проговорил Шульцман, одной рукой протирая глаза, которые слезились от дыма.

Эльдерман улыбнулся с равнодушием.

— А всё-таки чего вы от меня хотите? Не ради компенсации же делаете всё это.

— Деньги, мсье Эдгар Эльдерман, с неба не падают. Будь они у вас – вы бы отдали долг в первый же день...

— Откуда вам знать? Может, я хочу вас позлить.

Георг со всей силы уперся на свою трость, подвинулся к Эдгару и сказал.

— Не стоит меня злить, мсье...

— Ха-ха-ха! – засмеялся Эльдерман, недослушав Шульца. Он хохотал ему прямо в лицо и при этом успевал осуждающе глядеть на него, и выдавливать из себя огромные облака дыма, – мусиё, – спародировал он, – как это всё наиграно и пошло. Вы сами-то себе верите, когда так говорите? Стоит с тростью – весь из себя.

— Довольно с меня. Не делайте вид, что не боитесь моих угроз.

— Да, зачем он вам нужен, сын мой? Объясните мне без этих ваших предисловий, а то я уже крайне сильно устал.

Георг был в замешательстве от такой наглости и смелости, но пытался держаться спокойно, хотя глаза продолжали слезиться и всё сильнее краснели.

— Я хочу знать: откуда у вас взялись деньги?

— Я заключил весьма выгодную сделку.

— С кем?

— А это уже не ваше дело.

— Как раз моё.

— Не ваше. Если я должник, это не значит, что я обязан докладывать вам о каждой своей прибыли в подробностях. Излишние подробности – это вообще по вашей части, мы – прогресс и говорим по делу, как спартанцы.

Воспаленный интеллект Георга не давал ему покоя, он хотел только одного, чтобы все вокруг страдали, а тот, кто унизил его ум – страдал вдвойне.

— Спартанцы не лгут.

— А аристократы не убивают.

— Хватит. Скажите с кем заключили сделку, иначе я ударю вас этой тростью и никому даже в голову не придёт, что вас убили.

— Посмотрите туда, – указал Эдгар на холм вдалеке, в это время пригнулся Верлогини, подслушивающий разговор за кустом, – видите, там человек с винтовкой за деревом?

— Нет, не вижу...

— Вот. Он так хорошо притаился, что вы его даже не видите. По моему сигналу он выстрелит вам прямо в висок.

Георг замер, и тут Эльдерман показал знак. Шульцман вздрогнул и закрыл глаза, но, конечно же, никакого человека с винтовкой не было.

— Ха-ха-ха! Георг, если вы сейчас ударите меня своей палочкой, то кто же отдаст вам деньги?

Шульц улыбнулся и сказал.

— А вы уж поверили, что я вас сейчас ударю?

— Нет, – пробурчал Эдгар, – всё, наш разговор не имеет никакого смысла ­– вас я не боюсь, ведь вы не такой глупец, чтоб убивать моего сына, а от меня ничего не добиться. Встретимся завтра, когда я с вами рассчитаюсь.

— Что ж, пересечемся на нейтральной территории?

— Нет-нет! Подъезжайте ко мне, что вы как не родной. Послезавтра у меня выходной, приходите в восемь утра.

Такие слова поразили Георга, и он впопыхах пожал Эльдерману руку и открыл машину, когда Эдгар повернул к церкви. Впрочем, такое резкое открытие двери стало фатальной ошибкой. Александр Верлогини, тихо подслушавший разговор от начала до конца, из кустов увидел на задних сиденьях автомобиля лежало то, что в будущем повлияло на дальнейшую судьбу Шульцмана и Эльдермана, которые в это время думали об одном: «Всё-таки я угроблю всю его жизнь...»

[1]Черный четверг и последовавшие за ним Черная пятница, Черный понедельник, Черный вторник, вместе называющиеся крах Уолл-стрит – официальное начало масштабного мирового экономического кризиса, известного как Великая депрессия.

[2]На немецком данная острота звучала так: Schurkemann от нем. «schurke» – негодяй, мошенник.