Судьба кикиморы

На белый свет я появилася в Северо-восточьной топи Васюганских болот, близ истока Кенги. Первые воспоминания смутны, как у всякого в детстве. Вот мамка кормит меня вкусной морошкой, а я лежу на моховой кочьке и колченогими лапками болтаю. А вот папаня хворостиной по жесткому заду меня пытаеться огулять, а я хихикаю, шекотно же. Прабабка ворчит на его, вся уже в корягу вросла и ягелем с клюквой покрылась. Бабка ей окорот дает, мол не лезь старая, пущай сами дите правят. А вона ужо и к учебе меня приставили, как черты по бересте царапать, означать протоки межну топями, как грибы да ягоды счесть, лягух и ужей растить. Семья то моя зажиточна была, посколь лягушачим делом промышляла, ферма лягушачия у бати с дедом была. А посколь я одна токмо у мамани с папкой за век то случилась, наследница значит таперича. Вот и образовывали меня значит по стандартам Западной топи, как стали речь таперя. Дюжину лягух сушеных, пять живых ужей за меня папаня в годину пестуну отдавал, чтоб значит выучил доню и спуску не давал в лени, порол чтоб нещадно, ежели задурю к учению тяге. Пяток погодков моих со мной обучалось, недород в том веке был, всего две девицы и трое мальцов. Хотя различить нас, то есть личины разобрать, кто есмь кто, тогда токмо по хвостикам можно было. Все корявые и зеленые, аки елки, волосья не стрижены, ноготья не обрублены. В болоте сядешь по нужде, кочка-кочькой. Ну вот значит и пестун наш Будун, различия меж нами не чинил, всех равно за волосья таскал и под хвост крапивкой жалил. Не очень мы его почьтением даровали, за то как он нам ценности ученые в башку вдалбливал. Когда Гудец захаживал- на тросниковом гудке нас выть обучал, глум у нас случался, хихиканье. Кормилица Малаша, девиц нас, прясть камышиный пух учити, крапивну тресту сушить и трепать, тожа на пряжу готовить для вязьбы одежки. Парей научала лукошки плесть из рогоза, лапотки из лыка. По осени нас до родного шалаша отпущали. Родичам вспомогать клюкву с морошкой сбирать при лунном свете, мухоморы папане с дидой на настойку с болотной жижей. Остольной то гриб на сучок сушиться вешали, чужое у нас никто не имает. Как староста определит место сбора, тама и вешаешь подсыхать. Лягушачью икру, да сушеных ужей и лягушачьи тушки еще с весны запасали. Тама и зима приходила, мы же на зиму в полуспячку впадаем. У моей родни зимняя хатка в старой берлоге, ведмедем брошенной. Тепло, темно, сонно. Папка на сменку с дедом у входа дремлют, от россамахи или песца сторожат, чтоб не отгрыз остальным ниче, да припасы не зорил. Встанет мамка сонная, болтушку из талого снега с болотной ряской, да грибами намесит. С лягушачей лапкой в прикуску или комаром сушеным пересыпет. Потрапезничаем раз в полную луну и снова спать и так до вешних вод, пока подтапливать нутро берложье не станет. Выползем бывало и на солнышке сушиться зачнем, пока мослы от зимнего бездвижья не отойдут. А как гагара прилетит, да гнездовать сядет, а поперед всех грачи яйцо снесут, мы с погодками в ватагу собьемся и айда гнезда зорить, яйцо сырым выпивать. Вкуснотиша!!.. Так отрочество мое и прошло. Вытянулась я вверх, с мамку ростом стала почьти. Заплела косицы, чтоб волосья глядеть не мешали, поневу надела как взрослая, душегрейку. И повел меня папаня на Большое болото, дальше уму-разуму обучаться. На Большом болоте сродственники его жили по матеренной линии, двоюродные значится. У их остановилися, на ярманку нас дядека повел затем, прикупить мне, то да се. Все как у людей подглядели, лотки торговые из прута ивового, носы с зарубками, что мен вести. За гребень из лопатки старого лося, бусы из речьной ракушки, да чертило костяное, папаня две змеиных шкурки-выползня отдал, да еще кусок болотного железа с кулак. Им наш народец торговый тайный мен с людми вел, как папаня разьяснил. Плыли весной на льдинах из устья Иксы-реки товарные наши до людских стойбищь, там ночью заповедной ложили свой товар тайно к деревянным истуканам их богов, а от их мед сладкий, шкурки беличьи на душегрейки, бусы из каменьев и еще всяку всячину дивную, что народец наш сам справить не мог. С ярманки пошли к пестуну здешнему на ученье наниматься, папаня и ему отдал: связку тушек лягушачих, икры сушеной, лапти липовые, бересты весенней свитки. Пестун подумав, со гласие выразил. Пестун энтот был инотопьный из Иропейских трясин выписанный, Лют-Мурских болот, по прозванию Кхер Прохерсор. Для своих дщерь его наш князь Большого болота выманил оттудова. Ну и чоба дочам князевым не скушно было премудростям заболотным обучаться, позвал желающих, своих чад обучить тридевятовскому подобию. Когда папка ушел по болотине вдаль, я соскучилась. Но потома двоюродная тетка нас в бабью заводь повела. Мы тама усе премудрости зрелой кикиморы познали. Чобы мужа привлекать, нуна мошкаре гузно из воды выпятить и терпеливо ожидать когда опухнет, потом и перси тожа. Морду жижей болотной измазать, для того штоба бородавки гуще росли и бровки подпалить, штоба узкими сделалися. И на губищи пиавок, штоба как у утки топырились. Но нам то пока не к чему, посколь зеленые аще, а тетке усамый раз. Дядька, оказалось, все более в топях задерживаться, да к мухоморовке прикладываться стал. Нуна мужика в родную заводь возвернуть. Пока тетка красулю наводить стала, мы с жабами да тритонами поигрались, комарами покормили. Их тута други тетки оставили на поводках к тростине привязанных, возля лодок своих из камыша, штоба не разбежались пока хозяйки процендуры чинят. Они такие миленькие, жабэ ручные. Такая вона жись в Большом болоте. Эх молодость, молодость… Постигнув науку счета на палочках и в уму, чертение путев меж топями, да трясинами, писальными чертами означить как их, ведению хозявства и многому, чаво и не припомню таперича, на четверту весну отправилась я во свояси, в родную топь. А тута ужо папаня с кикимором с суседней топи сговорился, с сынком значит его сосватали. Я хошь и ученая, а всеж одно, баба глупая. Мне поводырь по жизне нужон. Ну дык ладноть, Большое болото меня многому выучило. Взбрыкивать не стала быть сразу, поосмотрюсь малеха, потома порешаю… А он так то ниче оказалси, женишок мой. Увалень конечно неученый, но ласковый и красивый. Нос красный и вострый как у болотной курицы, глазищи раскосые, а желтые какие. Бородка уже везде отрасла, даже под мышками. Статью тоже не обидел его болотный бог, всего два горба. Но и я в сок вошла, спереди грудь округлилась, одна но большая, гузно тоже выпучило многими бугорками, хвост покраснел, знать к детопочкованию готова. Плоть то у нас ни така, как предположим, у лося али человеков, не такая водянистая и нежная на вид, но и с деревом ничего общего, как принято в заблуждениях. Тугая, как у древесного гриба, но тожа живая. Ну вота и сладилось у нас, на свадьбе все две топи гуляли, мухоморовка рекой лилась, батя не поскупился. Принесли мы дары хозяину-болотнику чтобы деток будущих не сгубил, не притопил. Тот дары принял, квакнул чето по своему, на том и разошлись. В энту ночь я хвостик свой приподняла, а муженек семячкой меня одарил. В учении на Большом болоте тожа некоторые о мой хвост сучками терлися, но более того не позваляла, хвостик к низу держала, для чести мужней берегла. А тута усе по обычаю, как завещено. Через три весны народилось у меня с правого боку дите, отрастать от меня начало. С правого знать доча, малые с сучком, они с левого отрастають. Две зимы я на одном боке спала, боялася дите повредить, а оно как отросло поболее, рот прорезался, канючить по ночам принялось.Ох, тяжкое было отпочкование. Наконец разрешилася я от бремени, отпало дите. Муж, тот радосный, за ухи ее поднимает, чтоба росла значит и ухи тожа, ну чисто полоумный. Вообщем жили ладно, я ему еще мальчоку через десяток весен уродила, тогда уже люди нас начали одолевать. Селились на больших островках, шалаши из бревен строили, огонь у них горел в их. Мы то огня боимси, да и не умеем с им. А люди выжигали лес на болоте, ростили зерна опосля. А мы все далее в топи уходили от их. Таперича вона в самую топную топь забрались, да и здеся ужо не скрыться. По небу люди летають, в огромных сундуках, а сверху стрекочет хтой то. Да я то ужо ладно, в корягу от старости вростать зачала, замерзну следующей зимой и не проснусь более по весне, Два по десять десятков и аще пять десятков сверху прожила, коль конечно меня считать Хер Прохерсор научил пралильно. А вона правнукам куда деться, где дитев отчпаковывать. Эхе-хе, вона судьба, судьбинушка…….