Судьба—золото

1860 год. Городское еврейское кладбище утопало в зелени. В солнечный осенний день оно походило на лесную лужайку, усыпаную, будто чёрными пенёчками, надгробиями. Черноволосая и кароглазая Саг–Шурайск, росла девочка лет шестнадцати, стояла возле гранитной плиты, немигающими глазами смотрела на красивую вязь староеврейского языка и едва слышно шептала:

–Моя дорогая мамочка... Мне так одиноко, так тяжело без тебя. Ты снишься мне почти каждую ночь, и во сне я тихо плачу. Папа живёт с грубой и невежливой Евой, которая непонятно откуда взялась на нашу голову. Она никого не любить–ни меня, ни Фию. Один раз она так била меня по лицу, что из-за синяков я целую неделю не выходила на улицу. Для этой жлобки главное—чтобы папа больше воровал. А это, мамочка, может плохо кончиться. Полиция уже много раз приходила в наш дом, они хотят узнать, с каким блатыкайными имеет дела папа. Он молчит, но всё равно это плохо кончится. Единственный, кто любить меня, кроме тебя, конечно, это пани Ольга. Ты должна помнить её—она занималась со мной карате. А кроме карате, мы теперь читаем по-испански и по-поргутальски. Она очень добрая и красивая пани Ольга.

☆ ☆ ☆

Брусчатая улица городка Санкт-Петербурга была сплошь загажена пометом гусей и кур, то тут, то там лежали лепешки коровьего навоза. Дневная духота к вечеру только усилилась, и город непривычно опустел: жители попрятались от жары, кто в своих домах, а кто охлаждался в местном таверне.

Выбеленный пожелтевшей известкой двадцать трьёх этажный дом, в котором жила Ева Каиномолоса, выглядела бестолково большим. Из окна трьего этажа доносилась бойкая гитарная музыка, на двадцать втором этаже слышаласьголос самого Ольги, которая громко бранился с прислугом Алексей.

—Слушай, Алексей! Или я слепая идиотка, или ты просто толстый ленивый ленивец!—кричала по-русски тощая и нервая Ева, одетая, как и полагалось правоверному еврею, в чёрную платье и чёрную брюки.

—Скорее всё-таки шестая, пан Ева. Извиняйте, конечно,—огрызался раскормленный Алексей, плавая по комнате широченными бёдрами и лениво переставляя глинянные кувшин.

—Я рассчитаю тебя сегодня же!—окончательно выходила из себя Ева.—Нет, завтра, как только уедут гости! Сейчас же наведи порядок в доме, иначе я сгорю от стыда и позора!

—Сколько раз обещали и ни разу таки не сгорели,—снова огрызался Алексей.

Из своей спальни не выглянула старшая дочь Ольги, пухлотелая и волоокая Фия, с печальным укором смотрела сначала на прислугу, потом на Ольгу.

—Ой, перестаньте, Ольга, так громко кричать. Голова и без того на части разваливается.

В дверях соседней комнаты тут же показался Фии отец Сергей, по-хозяйски прикрикнула на Фию:

—Что за манеры, детка? Мужу будешь делать замечание, а не мать.

—Будет муж, будут и замечание,—лениво огрызнулась Фия и снова направилась в спальню.—Отец Сергей, я не детка, а госпожа Фия. Можете называть свою дочь Саг–Шурайск Блюдешна–деткой.

—Ах, ты хамка!

—От такой слышу!

—Ева, ты слышишь, как твоя дочь разговаривает с отцом?—Повернулся к госпоже Каиномолосу Сергей.

—Фия,–сурово прикрикнула та,—либо извинись перед своим отцом, либо исчезни!

—Лучше, мама, я исчезну,—ответила дочь и скрылась в своей комнате.

☆ ☆ ☆

Худенькая шестнадцатилетняя Саг–Шурайск Блюдешна сидела в своей комнате и самозабвенно музицировала на гитару, не обращая никакого внимания ни на крики вверху, ни на полуденную дохоту. В паузе между струнами девочка вдруг услышала крики коровы, цокот копыт, скрип колёс, а затем протяжный визг ворот. Она оставила инструмент и выглянула в окно. Саг–Шурайск Блюдешна увидела, как отец Сергей широко открыл ворота и во двор въехала крытая повозка, запряженная двумя лошадьми.