Судьба в Глазах Звезд, том первый

Холод впивался в кости, проникая глубже мяса, глубже мысли. Он шагал. Вернее, влачил себя сквозь неистовство стихии. Каждый перенос веса на левую ногу отзывался тупым, гулким ударом в тазобедренном суставе, заставляя корпус судорожно перекашиваться. Левая рука висела вдоль тела – мертвый, чуждый придаток, не чувствующий ни снежных хлестких ударов, ни собственного веса. Лишь призрачное, глубокое онемение, как будто конечность погрузилась в вечную мерзлоту.

Белое. Бесконечное, яростное белое. Метель не свистела – она выла тысячами ледяных голосов, залепляя лицо, набиваясь в рот и ноздри, пытаясь вырвать последние крохи тепла. Он машинально провел тыльной стороной правой руки по лицу, счищая ледяную корку с единственного видящего глаза – левого, цвета промозглого, грязного льда. Напротив него, под глубоким, багровым шрамом, пересекавшим лоб и спускавшимся к скуле, зияла пустота. Правый глаз был лишь мутной, серой сферой, лишенной света и осмысленного взгляда, вечно устремленной в никуда. Его волосы, когда-то, наверное, имевшие цвет, теперь были белы, как перемолотая кость, коротко острижены, но слиплись от пота, крови и намерзшего льда. Лицо, не старше тридцати, было изборождено морщинами усталости и боли, обветрено до кровавых трещин, обрамляющих тонкие, бескровные губы. Под разорванной, пропитанной чем-то темным и замерзшей курткой угадывалась неестественная впалость ребер, перевязанных грязными тряпками.

Он запрокинул голову, пытаясь разглядеть что-либо сквозь снежную толщу. Над ним – лишь непроглядная, тяжелая мгла. Бездонная и абсолютная. Ни одной звезды.

Мысль пронзила сознание, острая, как ледяная игла. «Пусто… Совершенно пусто. Ни огонька. Ни надежды. Значит… кончено. Всё. Остался… только я. Один. Во всей этой… ледяной пустоте». Одиночество, огромное и немыслимое, обрушилось тяжестью, сравнимой с этой снежной горой, что маячила где-то в сотнях километров вперед. «Последний. Как последний лист на мертвом дереве. Только дерево – весь мир». Гора. Зачем он шел к ней? Цель растворилась в тумане прошедших… лет? Сезонов? Времени, потерявшего смысл. Он просто выживал. Бродил по руинам мира, который медленно умирал и до него. Без плана. Без надежды. «Ел то, что находил. Спал, где падал. Бежал… всегда бежал… От них. От голода. От холода. От самого себя… От памяти…» Память была тусклой, как этот слепой глаз, полосой боли и утрат, о которых думать было невыносимо. Он просто был. Дышал. Шел. Потому что остановиться – значило сдаться. А он… шел.

Алый. На ослепительно белом саване земли за каждым его мучительным шагом оставались четкие, кричащие отпечатки. Ярко-алые. Кровь. Его кровь, медленно сочащаяся из ран под пропитанной бинтами грудью, из разбитой ноги, смешивалась с растоптанным снегом, образуя рубиновые дорожки. Следы-улики, ведущие прямо к нему.

Он споткнулся. Не о камень – о собственную изможденную тень. Рухнул лицом в сугроб. Холод обжег кожу огнем. Он лежал, не в силах немедленно подняться, дыхание клокотало в горле, каждый вдох – хриплый стон, раздирающий сломанные ребра изнутри. «Ребра… снова… Каждый раз…» Голод и жажда, два вечных спутника, сжали горло судорогой. Жажда. Она жгла, иссушала, превращала язык в кусок кожи. Он повернул голову, открыл рот и впился губами в снег у лица. Не пил – ел его, жадно, дико, захватывая жесткие кристаллы, давясь ледяной крошкой. Она таяла во рту, даруя мнимую влагу, тут же смешиваясь с теплой, солоноватой жидкостью. Он закашлялся – надрывно, мучительно, и на белый снег перед его лицом легла новая алая роспись. Боль скрутила его, выжимая слезы, которые тут же замерзали на щеках.

«Встать…» – прошелестело в сознании, слабым отголоском угасающей воли. «Должен… подняться…»

Но кости стали свинцом, мышцы – обрывками мокрых тряпок. Усталость была тотальной. Она жила в каждой клетке, в каждом вздохе, в каждом биении израненного сердца. Она была тяжелее всей этой снежной толщи. «Так долго… Так долго я просто… шел…» Куда? Зачем? Вопросы без ответов. Выживание ради выживания. Пустота.

И тогда сквозь всепоглощающий вой ветра, сначала как далекий, искаженный эхо, затем все отчетливее, прорвалось. Крики. Нечеловеческие. Пронзительные, как скрежет разрываемого металла, полные неутолимого голода и первобытной ярости. Рычание. Глухое, булькающее, словно из тысяч глоток одновременно. Они.

Он замер. Прижался щекой к ледяному ложу. Звуки росли, множились, накладывались друг на друга. Крики превращались в визгливый хор, рычание – в сплошной, нарастающий гул, который вибрировал в промерзшей земле, отдавался в его костях. Они шли. По его кровавым меткам. По теплу его агонии.

Они приближались. С нечеловеческой скоростью. Звуки уже не просто доносились – они обрушивались со всех сторон, сливаясь с воем бури в единый, леденящий душу гимн погони. Рев, визг, топот множества ног, ломающих снежный наст – все это сгущалось, сжимая кольцо. Он не видел их в снежной мгле и кромешной тьме. Только слышал. Чувствовал их запах – медный, гнилостный – даже сквозь снег. Ощущал вибрацию их приближения всем своим израненным существом.