Судьба в облаках: Тонкая пластина

Клэр всегда знала одну вещь: если что-то начинается со слов «это ерунда», значит, вечером ты будешь отмывать руки дольше, чем обычно.

***

С утра над городом туман. Просто влажная взвесь, которая лезет в горло и садится на металл тонкой плёнкой, от которой всё становится скользким. Снаружи стучали молотки, скрипели растяжки, перекликались грузчики, и город звучал так, будто он не проснулся — он просто сменил смену.

Я подняла воротник рабочей куртки, затянула ремень с инструментами и, как обычно, соврала себе, что сегодня будет спокойный день. В моей мастерской спокойные дни происходили только в те моменты, когда я закрывала дверь.

Мастерская была не гильдейский док — и слава небу. Она вросла в кирпичный квартал, как зуб в челюсть: трубы по стенам, пар из швов, чёрные шестерни на фасаде — будто дом сам всё время что-то считает и вращает. Над воротами — площадка для дирижабля и крановая балка: тяжёлый крюк на рельсе.

Но для меня это было достаточно: кирпич, пар и крановая балка, которая поднимает честнее любых слов.

Соседи привыкли, что по утрам у меня пахнет нагретым металлом и мокрой сажей. А я привыкла, что, если из труб идёт пар ровно и без рывков — значит, сегодня хотя бы техника не будет устраивать мне сюрпризы.

Родители назвали мастерскую "разумной инвестицией".

Я — "единственным местом, где мир работает по правилам".

Отец и мать — инженеры: с точными руками, с вечной стружкой в карманах и привычкой сначала измерить, а уже потом спорить. Они работают с силовыми рамами, креплениями и всем тем, что держит дирижабль в воздухе, когда ветер решает проверить твои расчёты на прочность. С детства у меня были не сказки, а истории про то, как ломается металл и почему один лишний люфт превращается в катастрофу.

На восемнадцатилетие они подарили мне эту мастерскую на окраине города, с воротами, которые поначалу заедали, с холодным бетонным полом и верстаком, который отец собрал сам. Мама привезла полки, разметила места под инструмент и сказала: "Если ты будешь работать — пусть у тебя всё будет по-честному. Со своим ключом и ответственностью".

Вывеска над входом появилась почти сразу: "Мастерская Файерхолл". А вот право на неё я зарабатывала годами — заказами, ошибками, которые потом долго снятся, и привычкой не брать то, за что не сможешь ответить.

Первым делом я научилась говорить "нет" тем, кто хотел "починить за улыбку". Вторым — брать предоплату. Третьим — не объяснять, почему я не беру работу, если заказчик выглядит как беда с печатью "сам виноват".

А потом я научилась ещё одному: если в дверь входит человек, который ведёт себя так, будто пространство обязано уступить — лучше сразу смотреть на него прямо. И решить, что ты сделаешь, если он попытается поставить тебе условия.

Я в тот момент протирала стеллажи — там стояли винты, шпонки, детали креплений и разрозненные куски чужих поломок, которые я оставляла «на потом». На краю верстака стояла моя гордость — деревянная планка с вбитыми гильзами и рисками: калибр-напоминалка, сделанный отцом. Я на нём отмечала всё, что «почти подходит». Почти — это слово, из-за которого потом падают.

Дверь в мастерскую открылась без стука.

На пороге появился мужчина, и я автоматически отметила то, что важно.

Одежда дорогая — это видно не по блеску, а по тому, как она сидит и не мешает двигаться. Движения — экономные, без лишнего. Так двигаются люди, которые всегда знают, где у них спина и где выход. Взгляд — ровный, рабочий. Как у мастера перед разборкой: сначала оценивает, потом лезет внутрь.

— Доброе утро, — сказал он.

Это звучало слишком нормально для человека с таким взглядом.

— Это зависит, кто спрашивает, — ответила я, не переставая вытирать руки тряпкой. — Вывеска у нас для красоты или всё-таки читаем?

Он слегка приподнял бровь — как будто оценил тон и решил, что я не из тех, кого можно обезоружить улыбкой.

— Читаю отлично. Вывеска внушает уважение, — произнёс он и чуть наклонил голову. — Кларисса Файерхолл?

— Клэр.

— Клэр, — повторил он, будто отметил в голове. — Мне нужна ваша помощь.

— Всем нужна. Вопрос — насколько срочно и насколько дорого.

— Очень срочно. И я не торгуюсь, — сказал он так просто, что я почти поверила.

Я посмотрела на его руки. На костяшках старые ссадины, на пальцах тонкие шрамы. Кто-то, кто хотя бы раз держал трос, не забывает, как он режет.

— Что именно? — спросила я.

— У меня есть корабль.

Я фыркнула.

— У половины города есть корабль. У второй половины — мечта о нём. Конкретнее.

— Воздушный.

Ну вот. Я бросила тряпку на верстак и подошла ближе.

— Стоянка городская?

— Частная. Не здесь, но проблема — здесь.

— Проблемы бывают разные, — сказала я. — Иногда это течь в оболочке. Иногда — капитан с характером. А иногда — патруль, который задаёт неудобные вопросы.

На слове "патруль" он не моргнул. Только взгляд стал чуть внимательнее — как будто он услышал правильное слово.

— Я предпочитаю, чтобы вопросы задавали вы, — спокойно сказал он. — И чтобы вы же их закрывали.

Я обошла его, оценивая осанку. Люди, которые приходят "просто починить", всегда чуть сутулятся — как будто заранее извиняются за свои поломки. Этот не извинялся. Он принёс поломку как факт.

— Имя.

— Вольфган Эррол.

Имя прозвучало так, будто у него есть документы, печати и право говорить «мне нужно» без лишних объяснений.

— Эррол… — я повторила, пробуя на слух. — Что сломалось, где, когда, после чего и что вы уже успели «не трогать руками»?

Уголок его рта дрогнул. Почти улыбка.

— Я не лезу туда, где рукам не место, — сказал он. — Я привёз часть крепления. Если это ерунда — я уйду.

Он достал свёрток и положил на верстак.

Ткань была плотная, дорогая — такая, в которую заворачивают вещи, которые либо стоят денег, либо стоят жизни.

Я развернула.

Узел крепления. Тёплый металл, точная гравировка, свежие срывы на резьбе — и следы, от которых у меня неприятно свело под рёбрами.

Гильдейская вещь. Настоящая: допуски, насечка, посадка — всё как в учебнике.

Их метка была не печатью и не краской — маленькая вставка в металле, как компасная роза: лучи, тонкая насечка, и точка в центре. Я видела её уже сотню раз и каждый раз испытывала одно и то же чувство: красиво — и опасно.

Я подняла глаза.

— Это не частный корабль, — сказала я тихо. — Либо вы слишком смелый, либо вы из Гильдии.

Он не стал ничего отрицать, но и не подтвердил мои слова. Просто сказал:

— Мне нужно, чтобы он летал и, чтобы не подвёл в воздухе.

Вот за это я его зауважала: не «почините к вечеру», а «чтобы не подвёл». Это разные просьбы.

— Тогда вам к гильдейским мастерам, — сказала я. — Там любят печати и любят вопросы.

— Они задают слишком много вопросов, — ответил Эррол. — А вы — пока нет.

— Пока, — согласилась я.

Я провела пальцем по срыву резьбы и микротрещине у основания. Металл «потянулся», как уставшая ткань. Не от времени — от неправильной жизни.

— Это не просто поломка, — сказала я. — Это нагрузка выше расчётной.

— Да.

— Вы влетели в шторм?

— Почти.

— Или вы везёте то, чего на воздушном корабле лучше не показывать, — сказала я и не стала смотреть на его лицо.

Он промолчал.

Я аккуратно завернула узел обратно.

— Ладно. Возьмусь.

Он выдохнул — едва заметно, как человек, который наконец увидел в комнате выход.

— Цена?

Я назвала сумму, не "задирая". Просто честно — по риску и по тому, что, если он упадёт — падать будет громко.

Он заплатил без торга.

— Когда сможете посмотреть корабль?

— Сегодня, — сказала я раньше, чем успела подумать.

Он посмотрел на меня так, будто проверял: я сейчас бравирую или действительно умею.

— Вы уверены?

— Я не люблю сюрпризы, господин Эррол. А у вас их в карманах явно больше, чем деталей.

Он усмехнулся.

— Это комплимент или предупреждение?

— Диагноз, — сказала я. — Пока бесплатный.

Мы вышли на улицу.

Доки тут же вцепились в нас влажным деревом, углём и людским потом. Я увидела, как несколько взглядов задержались на Эрроле — на его одежде, на его спокойствии, на том, как он идёт, не оглядываясь. Такие люди в проходных местах всегда становятся целью или легендой. Чаще — сначала целью.

Я на всякий случай держалась чуть ближе — не из страха или доверия. Из-за привычки контролировать пространство там, где оно норовит жить своей жизнью.

— У вас оружие всегда так на виду? — спросила я, глядя на клинок у бедра.

— Оно на месте, — ровно ответил он. — И я надеюсь, что нам оно не понадобится.

— Я тоже, — сказала я. — Но надежды я в ремонт не закладываю.

Он хмыкнул.

Когда впереди показались вышки стоянки и силуэт ферм, я всё же спросила:

— Если ваш корабль гильдейский…

Я не договорила.

Эррол посмотрел на меня — и в этом взгляде было простое «не сейчас».

— На палубе, — сказал он. — Там меньше ушей.

***

Стоянка была без крика и толпы. Здесь всё было тише, чище и дороже. Даже шаги звучали иначе. Тут не было случайных людей. Воздух не пах дешёвой смазкой и чужими обедами — только чистым деревом, тёплой латунью и дисциплиной. Даже цепи на растяжках звенели не «как попало», а будто по расписанию: натянуто, проверено, подписано. Двое у ворот — без формы, без знаков, но с выправкой. Они не спросили у Эррола ни имени, ни цели. Просто посмотрели и отступили ровно настолько, чтобы он мог пройти.

Так отступают не перед богатыми. Так отступают перед теми, с кем спорить — лишняя работа.

Наверху воздух был другим: растяжки, фермы, узлы. Не просто железо — система.

Оболочка над корпусом была светлая, почти молочная, и на ней — золотые орнаментальные пояса, не просто для красоты: в узорах пряталась разметка, как на навигационной карте. На боку читались линии, круги, отметки — будто кто-то нарисовал не «украшение», а способ не потеряться в небе.

Сам корпус — тёмное дерево, латунь на кромках, крепёж аккуратный, как хирургический шов. Такой корабль не делают «чтобы летал». Такой делают, чтобы на него смотрели и понимали: у владельца есть ресурсы — и причины ими пользоваться.

— Где поломка? — спросила я.

Эррол подвёл к месту крепления, туда, где ферма садится на корпус и нагрузки встречаются лицом к лицу.

— Здесь, — сказал он.

Я присела, достала щуп и маленькое зеркало.

— Когда заметили?

— После резкого манёвра. Потом появилась лёгкая вибрация. Не сразу — но повторяется.

—«Лёгкая вибрация» — это как «чуть-чуть беременна», — буркнула я. — Покажите, что снимали.

Он передал мне вторую часть крепления. Я сравнила посадку, упорные площадки, метки сопряжения — и стало неприятно.

Узел был не «уставшим». Он был неправильно нагружен.

Если бы это был шторм — следы были бы по кругу. Но тут срыв резьбы шёл с одной стороны, будто узел постоянно тянуло в одном направлении. И микротрещина у основания — не «от времени», а от повторяющегося удара.

— Кто вам это собирал? — спросила я.

— Купил корабль уже с этим. Обслуживание делали по контракту.

— «По контракту» — значит «никто не виноват», — сказала я и подсунула зеркало глубже. — Сейчас посмотрим, насколько.

Внутри, в тени, на посадочной площадке блеснула тонкая линия.

Щуп прошёл — и линия не исчезла.

Микротрещина по сварному шву.

Я выпрямилась так резко, что ударилась локтем об ферму. Тихо, но зло.

— Ладно, — сказала я. — Это уже серьёзно.

Эррол смотрел внимательно и молча. Умел ждать.

— Пошла трещина по шву, локально, — сказала я. — А резьбу сорвало из-за боковой нагрузки. Узел работал не в оси.

— Почему?

Вот за это я его зауважала чуть больше: не «кто виноват», а «почему».

Я снова присела, но уже, с другой стороны, и начала проговаривать вслух — не для него, для себя. Когда говоришь, мозг перестаёт фантазировать и начинает считать.

— Есть три варианта. Первый: вам делали ремонт «на глаз» и посадили узел с перекосом. Тогда металл работал не в своей оси, а боком, и это был вопрос времени. Второй: у вас возникла резонансная вибрация. Не просто шторм, а повторяющийся режим — скорость, угол, тяга. Тогда узел «бьётся» об одно и то же место снова и снова. Это опаснее шторма, потому что сперва не выглядит опасно. Третий…

Я замолчала, потому что третий вариант всегда звучит параноидально, пока не станет фактом.

Эррол не торопил.

— Третий? — всё же спросил он.

Я подняла на него взгляд.

— Третий: кто-то хотел, чтобы узел начал уходить, но не так, чтобы корабль упал завтра. А чтобы он стал «капризным», требовал частых ремонтов, зависел от нужных рук… или сорвался в самый неудобный момент.

Он не удивился.

— Как это проверить? — спросил он.

— Проверить можно, но сначала — решить, — сказала я. — Вам сейчас летать нельзя.

— Мне нужно улететь, — спокойно сказал Эррол.

— Тогда вы просто улетите в могилу, — так же спокойно ответила я.

Он смотрел на меня долго. Тишина между нами стала плотной, как свинец.

— Сколько времени вам нужно? — наконец спросил он.

Хорошо. Значит, он умеет выбирать жизнь.

Я снова присела, провела пальцем по месту микротрещины, по упору, по сорванной резьбе. В голове уже выстраивался план: снять нагрузку, поставить временную стяжку, заменить узел, сделать усиливающую накладку, проверить сопряжение, дать контрольные метки. Но был один нюанс.

Узел был гильдейский, фирменный. Такое не покупают на рынке.

— Мне нужно две вещи, — сказала я. — Доступ к складу, где у вас лежит запас крепежа и, возможность работать здесь ночью. Без толпы и без лишних глаз.

Эррол кивнул.

— Будет.

— И ещё, — добавила я. — Мне нужны ваши журналы полётов. Режимы, скорость, высота, погодные условия. Если это резонанс — я пойму, на каком участке он рождается.

Он чуть приподнял уголок губ — впервые по-настоящему.

— Вы просите слишком разумные вещи, Клэр.

— Это мой самый дорогой недостаток, — сказала я. — И мой самый дешёвый способ выжить.

Я встала, стряхнула пыль с коленей и посмотрела на корабль уже не как на «красивую вещь», а как на пациента.

— Сколько людей у вас на борту? — спросила я.

— Сейчас только двое — охрана. В остальном — никого, я летаю на нём один.

— Хорошо. Значит, если кто-то влез в узел, это было не случайностью.

Эррол молчал.

— Ладно, — сказала я. — Начинаем.

И вот тут, впервые за утро, мне стало не просто тревожно.

Мне стало интересно, в каком именно месте этот корабль начал собирать вокруг себя проблемы и почему Вольфган Эррол предпочёл принести их в мою мастерскую — как будто выбирал не механика.

А союзника.

***

Я сняла с ремня мел и поставила две метки: одну на ферме, вторую — на площадке крепления. Чисто для себя. Если узел «гуляет», это видно не по ощущениям, а по тому, как съезжают линии.

— Лампу, — сказала я.

Охранник молча протянул ручной фонарь. Свет лёг на металл — и всё стало слишком честным: риски, следы притирки, свежая стружка, которую пытались выдать за «естественный износ».

Я снова подсунула зеркало под узел, потом щуп и пошевелила крепление едва-едва.

Сначала я подумала: грязь. Обычная доковая, которая забивается куда угодно, но линия была слишком ровной.

Я достала тонкий пинцет, которым обычно вытягивают стружку из резьбы, и подцепила край.

Из зазора вылезла тонкая латунная пластина. Узкая, как лепесток, и гладкая, как будто её резали не ножом, а делали специально. Без заусенцев. Без случайности.

Я перевернула её в пальцах.

С одной стороны — следы притирки. С другой — матовая полоса от давления. Ровная, как линия на чертеже.

Клин.

Я медленно вдохнула.

— Что? — спросил Эррол.

— Поздравляю, — сказала я тихо. — У вас не поломка.

Он посмотрел на пластину, потом на меня.

— Могли забыть при сборке? — спросил он ровно.

Я покачала головой.

— На гильдейском узле не «забывают» клин. Если им убирают люфт — его фиксируют, отмечают и ставят так, чтобы он не гулял. А этот должен был сделать наоборот: медленно съесть посадку, привить вам привычку к вибрации… и дождаться момента.

Я убрала пластину в бумажный конверт, подписала карандашом: «узел А3 / клин / 1 шт.» Подписи иногда спасают.

— Это можно исправить здесь? — спросил Эррол.

— Можно, — сказала я. — Не «как с завода» и не «на века», но так, чтобы вы не упали на землю.

Я затянула ремень потуже, вытащила из сумки тонкую медную щётку и растворитель. Сначала — убрать грязь и следы чужих рук. Потом — вернуть посадку. Я прошлась по резьбе, сняла микрозадиры на площадке, убрала стружку из паза и проверила, не успели ли «помочь» ещё где-нибудь.

— Держите фонарь, — сказала я охраннику.

Эррол присел рядом, не мешая. Просто смотрел, как будто запоминал каждое моё движение и не задавал вопросов каждую минуту.

Я поставила две тонкие стальные прокладки — правильные, заводские, с метками. Симметрично. Чтобы нагрузка снова шла в оси, а не боком. Поменяла резьбовую втулку вместо сорванной, подтянула узел с нужным моментом — не «на глаз», а как положено, — нанесла фиксатор и поставила контргайку.

И напоследок сделала то, что делаю всегда, когда мне нельзя ошибиться: контрольные метки. Тонкие чёрточки мелом и иглой — так, чтобы любая «подкрутка» потом была видна сразу.

Я отступила на шаг, снова посмотрела на свои первые метки на ферме и площадке. Совпадают. Узел сел на место, как должен был сесть изначально.

— Теперь слушайте внимательно, — сказала я, вытирая руки. — Вы летите, но не как хотите.

— Как? — спросил Эррол.

— Без резких манёвров. Без игр с высотой. Выше определённой скорости не разгоняться. Я вам отмечу. Иначе снова получите перекос в узле, но уже естественный, без саботажа.

Он кивнул так, будто это было не ограничение, а договор.

— Понял.

Я провела ладонью по металлу, проверяя: нет ли люфта, нет ли лишнего хода.

— Всё.

Эррол секунду смотрел на узел, потом на конверт у меня в руке.

— Оставьте это себе, — сказал он. — Как аргумент.

— Как улику, — поправила я.

Он не спорил.

Пауза повисла короткая. Рабочая.

Эррол протянул руку.

Жест был короткий и прямой — как подтверждение сделки без лишних слов.

Я пожала.

— Я не ошибся, — сказал он. — В вас.

— Это вы сейчас как заказчик или как человек? — спросила я.

— Как тот, кому нужно лететь, — ответил он.

Я фыркнула.

— Мне одной встречи хватило, господин Эррол.

Во взгляде у него что-то дрогнуло — не улыбка, просто признание, что характер у меня имеется.

— Повезло, — сказал он. — Обычно я возвращаюсь, когда всё хуже.

Он вынул из внутреннего кармана пару монет и положил мне на ладонь так, будто это не «чаевые», а отдельная строка в счёте.

— Это лишнее, — сказала я автоматически.

— За скорость, — спокойно ответил он. — И за то, что вы держите голову холодной.

— Я просто люблю, когда железо живёт по расчёту, — буркнула я.

— И я, — коротко согласился он.

Мы пошли к трапу вместе. Он не торопил и не подгонял, просто держался рядом. Охранник уже стоял ниже, у ворот, и смотрел на доки так, будто выбирал, кому сегодня не повезёт.

На середине лестницы Эррол чуть наклонился ближе и сказал тихо, без угрозы, скорее как факт:

— Эту пластину никому.

— Я не делюсь чужими секретами бесплатно, — ответила я.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Значит, мы поняли друг друга.

У ворот он остановился и отступил в сторону, пропуская меня вперёд. Не галантность — привычка контролировать выход.

— До встречи, Клэр, — сказал он.

— Не спешите, — ответила я, затягивая ремень с инструментами. — Моя мастерская не любит постоянных клиентов с постоянными проблемами.

— Тогда я постараюсь быть редким, — сказал он и поднял два пальца в коротком салюте. — Но точным.

— Это уже звучит как диагноз, — буркнула я и пошла.

И только когда ворота закрылись, а шум доков снова сомкнулся вокруг, я поймала себя на простой мысли: в городе, где ставят клин в гильдейский узел, люди вроде Эррола не приходят «один раз».

Я не знала, что он принесёт дальше — поломку, неприятности или оба варианта сразу.

Но уже знала другое: моя дверь теперь отмечена на его карте.

От автора

Пишу цикл как сериал: глава за главой, плюс короткие ответвления о мире и героях. Люблю стимпанк, дирижабли и мистику, которая шепчет, а не кричит.