Суеверие в науке, или Гипотеза стучащего разума

Кабинет доктора физико-математических наук Игоря Семёновича Ветрова не имел запаха. Ни пыли, ни старой бумаги, ни человеческого дыхания. Воздух здесь очищался, ионизировался и, как казалось, подчинялся уравнению непрерывности. Книги на полках стояли не по алфавиту, а по дате публикации и убывающему индексу цитирования. Коллеги шутили, что в его лабораторию можно было войти только по предварительной записи, подтверждённой второй производной от его расписания.

Проблема с экспериментом по квантовой запутанности началась не с ошибки, а с идеального, безупречного хаоса. Данные были безупречны по отдельности и абсурдны в совокупности. Они складывались в красивый, осмысленный узор бессмыслицы, как стая птиц, не имеющая направления. Для Ветрова, чья картина мира покоилась на граните причинности, это было не досадной помехой, а трещиной в фундаменте.
Он строил графики, вводил поправочные коэффициенты, перебирал гипотезы о скрытых параметрах. Реальность молчала, демонстрируя равнодушие высшего порядка.

Именно в этот момент аспирантка Маша, умница с глазами, вечно удивлёнными несовершенством приборов, робко произнесла:
— Игорь Семёнович, простите… А вы не думали, что это может быть… ну, внешний фактор? Неучтённый?
— Все факторы учтены, — отрезал Ветров, не отрываясь от монитора.
— Нет, я не о физическом. Я о… случайном. О том, на что мы не можем повлиять.
Она покраснела, поймав его холодный, вопрошающий взгляд.
— Мы — учёные, Мария. Мы влияем на всё через понимание. Если фактор нельзя учесть, его не существует.
— А сглаз? — выпалила она, сразу же испугавшись собственной дерзости.
Ветров медленно повернулся. В его взгляде не было гнева. Лишь бесконечная, ледниковая усталость от необходимости вновь объяснять очевидное.
— «Сглаз», — повторил он так, будто пробовал на вкус образец заведомо ложной теории. — Это не фактор. Это капитуляция разума перед мракобесием. Продолжайте калибровку.

Но семя, брошенное на удобренную отчаянием почву, проросло. Мысль о «не научной» переменной стала навязчивой, как нерешённое уравнение. Она жужжала на задворках сознания, пока он сверял графики. Что, если?..
Утром, за час до прихода команды, он остался в лаборатории наедине с молчаливой аппаратурой. Сердце, этот биологический насос, билось с ритмом, не предусмотренным никакой моделью.
Это не имеет силы, — сказал себе рациональный ум.
Но проверка гипотезы требует учёта всех переменных, даже абсурдных, — возразил ум, ощущая сладкое, запретное напряжение экспериментатора перед проверкой невероятного.
Его рука сжалась в кулак сама собой, движимая не верой, а отчаянной потребностью ввести хоть какой-то контроль в эту тихую анархию данных. Три удара костяшками по старому дубовому столу. Отрывистых, чётких, как выстрелы.
Тишина после них показалась ему не пустотой, а ожиданием.

Эксперимент в тот день прошёл гладко. Данные легли в предсказанную кривую с минимальной погрешностью. Совпадение, статистический выброс, — тут же отмел Ветров.
Но назавтра, прежде чем щёлкнуть тумблером, его пальцы сами потянулись к дереву. Он позволил им это.
Ещё одно совпадение.

Именно тогда началось великое извращение метода. Он не просто «стучал на удачу». Он стал исследовать феномен. Завёл отдельный блокнот с пометкой «R». Разработал протокол: варьировал материал (дуб, сосна, ДСП), количество ударов, силу, время суток. Вводил контрольные дни без ритуала. Строил графики корреляции между параметрами R и успешностью опыта.
Результаты были шокирующими. При R = 3 (натуральное дерево) успех в 78% случаев. R = 0 — успех падал до 30%. Статистическая значимость была налицо.
Его внутренний монолог превратился в диалог:
«Ошибка выжившего, подгонка результата!» — кричал один голос.
«Но выборка репрезентативна, а вероятность случайности — менее одного процента!» — парировал другой.
Он стал узником собственного открытия. Ритуал обрастал деталями: определённый ботинок с утра, запрет на пересечение порога лаборатории с пустыми руками, обязательный взгляд на портрет Ньютона перед началом. Его наука разделилась на публичную — блестящую, строгую — и приватную, где он был жрецом абсурдного культа, приносящим трель стука в жертву капризным богам вероятности.

Кульминация наступила на конференции в Цюрихе. Ему предстояло провести демонстрацию на идеальной установке в стерильной комнате. Там не было дерева. Только металл, стекло и пластик.
За час до выхода его охватил животный, немыслимый для него ранее ужас. Он брёл по коридорам, взгляд сканировал пространство в поисках спасительной текстуры. Паркет — лакированный, не тот резонанс. Дверь — филёнчатая, дубовая, но публично? Нет.
Его охватила паника — холодная, липкая, неметризуемая. Та, против которой не было поправочного коэффициента.

Он вошёл в зал под аплодисменты. Руки были влажными. Он взглянул на свои предательски пустые, лишённые ритуального зачина пальцы, потом на безупречную, бездушную машину.
И в этот миг абсолютной, стерильной тишины перед взглядами сотен коллег, в нём щёлкнуло невысказанное умозаключение. Это была не храбрость, а научное отчаяние иного рода. Последний эксперимент. Проверка гипотезы о себе. Что важнее: вера в стук или вера в принцип причинности?
Он глубоко вдохнул. Не стал искать замену. Не совершил тайных пассов. Он просто, как учёный, доверяющий системе и своим расчётам, нажал кнопку «Пуск».

Установка заработала. Графики понеслись по экранам. И выстроились в идеальную, математически красивую кривую. Самую чёткую из всех, что он когда-либо видел.
Зал взревел от восторга. Это был триумф чистого разума.

На банкете к нему подошла Маша, теперь уже доктор наук.
— Игорь Семёнович, вы были великолепны! — её глаза сияли. — Вы доказали всем, что главное — это метод, а не… — она замялась, — …не внешние факторы.
Ветров смотрел на пузырьки в бокале с минеральной водой. Они поднимались строго по закону Стокса.
— Да, — тихо сказал он. — Кажется, я закрыл один очень странный протокол.

Он отвернулся к окну, в чёрное стекло которого отражался зал, полный сияющих лиц. Большой палец его левой руки, скрытый в кармане, начал движение само — медленно, с почти невесомым давлением, трижды провёл по шву, имитируя привычный, отработанный до автоматизма путь.
Никакой гармонии. Никакой иронии. Просто тихий, непреложный факт: самая устойчивая система — это та, в которой признаётся существование внутреннего трения.
Он поймал своё отражение в стекле и чуть кивнул ему, как коллеге, принявшему неудобные, но неопровержимые данные.
Он продолжил стоять. Лицом к лицу с новой, неудобной, но эмпирически подтверждённой истиной о системе под названием «сознание».