Сумеречные Клинки (Стеклянные Небеса 4)

7 лет назад

День выдался жарким.

Солнце, упорно не желающее склоняться к горизонту, палило с таким рвением, будто бы перепутало зиму с летом. Впрочем… Может, сейчас и впрямь было лето? По правде, она почти потеряла счет времени. Месяца уже столько раз сменяли друг друга с тех пор, как она покинула родной город, что девушка бы ничему не удивилась. Последнее время она вообще мало удивлялась. Большинство эмоций осели глубоко внутри нее, как взбаламученный ил в реке рано или поздно утрамбовывается обратно на дно. Осталась лишь одна эмоция — та, что, словно путеводная звезда, все это время вела ее вперед и не позволяла останавливаться ни перед какими препятствиями.

Город, к которому девушка подошла с севера, совсем ее не впечатлял. Такой же купол, как и везде, такие же нагромождения зданий, такие же люди, топчущиеся у ворот. Стражники, фермеры, торговцы, стеклосборщики, мастера и подмастерья, шлюхи, матросы… Матросы — да, они были в новинку. Как и само море, это темное полотно, растекающееся до самого горизонта по ее левую руку. От него веяло прохладой и какой-то жуткой неизвестностью, не сулящей ничего хорошего.

«Только бы успеть», — подумала девушка, становясь в очередь к воротам за спиной у какого-то странствующего монаха.

Монах, облаченный в бурую робу с сотней заплаток, обернулся, окинул ее взглядом с ног до головы, вздрогнул, когда его взгляд остановился на левой щеке. Она поджала губы, как бы говоря: ну давай, попробуй спросить. Монах не решился ничего спрашивать: осенил ее жестом Священного Семигранника и, что-то бормоча под нос, развернулся обратно.

Очередь двигалась медленно, и это немного раздражало — хотелось скинуть со спины мешок, а еще отлить. С другой стороны, куда сильнее раздражают ситуации, когда ты вынуждена сидеть лишние сутки в каком-нибудь замызганном постоялом дворе, чтобы переждать стеклянный ливень. Или когда у тебя закончились сводки наблюдателей за небом, и выходить наружу можно лишь на свой страх и риск. Как-то раз она так рискнула. Если бы не случайная пещера в Малых Лейрийских предгорьях, ее бы порубило на тысячу частей.

Гребаное солнце, наконец, начало скатываться к горизонту. Воздух стал прохладнее, а очередь продвинулась. Девушка поправила лямку своего заплечного мешка, подвинула чуть ближе к бедру болтающиеся на перевязи ножны с клинком, пригляделась к стражникам. Здесь, в юго-восточных землях, они лояльно относились к путникам — но девушка все равно старалась быть начеку.

День почти сменился вечером, когда очередь дошла до стоявшего перед ней монаха. Стражники попросили у него благословения и без лишних вопросов пропустили в город. Затем дружно повернулись к ней.

— Местная? — прищурившись, спросил молодцеватого вида лейтенант, укомплектованный броней почти как Стеклянный Рыцарь.

Врать стражникам — плохая идея, она узнала об этом еще в Кавенгоне. Поэтому, постаравшись придать голосу местный акцент, девушка лениво махнула рукой назад:

— С севера.

Лейтенант, у которого почти градом лил пот по лицу, устало уточнил:

— Цель прибытия в город?

— Работу ищу, — отозвалась она. Это, как она знала, был наиболее универсальный ответ.

Лейтенант вместе с напарниками покосился на ее ножны, из которых выпирала рукоять клинка, потом на ее щеку. Она не повела и бровью, поскольку десятки раз через это проходила. Разница лишь в том, что последнее время ей все реже задавали гениальные вопросы вроде «детка, ты хоть знаешь, какой стороной держать эту штуку в руках?».

— Работу, — повторил лейтенант, и один из рядовых, сидящий за столом, что-то чиркнул на пергаменте. — Работа — это хорошо, да… Нашему городу всегда нужны крепкие пар… э, крепкие люди.

Она сделала вид, что не услышала подкола.

— Я слышал, — подал голос рядовой позади лейтенанта, — Гильдии стеклосборщиков сейчас активно вербуют новичков. Сходи к ним, поузнавай.

— Ага, — выдавила она. — Обязательно.

Делать ей больше нечего, как целыми днями шляться по пустошам, нюхая дым от расплавленного прозрачного стекла и рискуя сорвать спину.

Лейтенант еще раз прошелся по ней взглядом, попросил вывернуть карманы и показать, что в мешке — и, не найдя, к чему придраться, сделал полшага в сторону:

— Четыре голубые стекломонеты, и добро пожаловать.

Девушка нехотя оплатила пошлину и вздохнула: денег почти не оставалось. Как и всегда, впрочем.

Взвалив мешок обратно за спину, она прошагала мимо стражников, после чего притормозила и, обернувшись через плечо, поинтересовалась:

— Где тут у вас самая дешевая таверна?

* * *

Дортон был из тех, кому приходилось по-всякому зарабатывать на жизнь.

За свои неполные сорок лет он успел побывать и наемным разнорабочим на ферме, и погонщиком лошадей, и даже мелким чиновником. Однако больше всего ему нравилось зарабатывать на жизнь игрой в карты.

Карты были его страстью почти с самого детства. К пятнадцати годам он успел освоить все их разновидности — как минимум, из тех, в которые играли в Кавенгоне. Тут тебе и «последний король», где, несмотря на банальность концепции игры, стоило внимательно следить за отбоем, и «не верь и посмотри», в которой самым важным было почувствовать тот единственно нужный момент, чтобы положить противнику правильную карту, и различные вариации игр со взятками, и, конечно же, «император» — игра со ставками на сбор сильнейшей комбинации карт. В молодости Дортон играл вдумчиво, но порой, особенно под алкоголем, чересчур азартно и нагло. В какой-то степени именно это и привело к тому, что после определенного случая оттачивать свои навыки ему пришлось уже за решеткой — благо, он почти все время заточения провел в камере на десять человек, так что возможности для практики у него сложились практически идеальные. Там же он научился еще одному важному аспекту игры. Старожилы называли это глаголом «пихать» — и термин этот гораздо лучше описывал суть аспекта, чем примитивное «жульничать». Жульничать может любой дурак, и Дортон частенько выводил таких дураков на чистую воду… А вот пихать — да. Пихать — это настоящее искусство. Самое сложное в этом искусстве — научиться не пересекать грань, то есть уметь вовремя остановиться. Ну а все остальное оставалось сугубо делом техники.

Дортон по праву считал себя мастером пихания. Особенно хорошо ему это удавалось делать в «императоре». Обычно он начинал пихать не раньше, чем на пятой-шестой своей раздаче — и чтобы как следует изучить противника или противников, и чтобы не вспугнуть их раньше времени. Больше всего он любил пихнуть кому-нибудь пару королей в довесок к еще паре одноцветных карт. Оппоненты почти всегда начинали играть смело, даже агрессивно, раздували банк до небес, в то время как он неохотно уравнивал. Когда на стол выходила последняя третья общая карта, они вскрывались, и — внезапно — выяснялось, что пара королей и зеленых или желтых карт проигрывают его доехавшей «вертикали» или «горизонтали».

Сегодня, правда, что-то пошло не по плану.

То ли ему попросту не везло, то ли дело было в компании картежников, к которой он присоединился после обеда. Их было четверо: двое ничем не примечательных стражников, отслуживших суточную вахту, женщина лет тридцати со шрамом на правом запястье и манерами портового сапожника, а также мужчина лет сорока, с легкой проседью в волосах и темной повязкой поверх левого глаза. Иронично, что при всем при этом мужчину звали «Зорким». Возможно, кличка появилась не на пустом месте: каждый раз, когда Дортон замешивал колоду и пытался пихнуть, Зоркий играл чересчур осторожно и не спешил, даже с хорошей рукой, поднимать ставки — а когда это делал Дортон, Зоркий почти не думая сбрасывал карты, и его примеру следовали остальные. В этих раундах Дортону доставались лишь крохи — что затем стремительно исчезали в следующих раздачах.

Дортон нервничал все сильнее и сильнее. Деньги, с которыми он пришел в этот портовый городок, улетучивались с такой скоростью, будто он разбрасывался ими налево и направо, хотя в реальности старался экономить и на жилье, и на еде. А ведь ему, по-хорошему, нужно поменять износившиеся ботинки, подлатать рубахи и плащ, запастись едой и водой в дорогу… И это все без учета его мужских потребностей, удовлетворять которые в малознакомом городе — предприятие недешевое и немного рискованное. Он так устал от этого всего, но выбора не было. Дортон не мог позволить себе оставаться подолгу на одном и том же месте. Последние два года его жизни — это постоянные путешествия. В жару, в холод, по дорогам и бездорожью… Все это очень его выматывало. Но останавливаться он не мог.

На столе тем временем все чаще стало появляться пиво, и игра пошла бодрее. Дортон воспрял духом. Стражники постепенно лишались своих денег, в то время как кучка стекломонет у Зоркого изрядно возросла. Дортон постарался собраться с мыслями. Нужна всего лишь одна хорошая раздача, и он останется в приличном плюсе. Вот, сейчас, когда настала его очередь тасовать колоду…

Заговорив всем зубы историей о том, как он подвернул ногу на Скиймарском перевале и пережидал смесь бурана и стеклянного ливня в медвежьей берлоге (что, кстати, было почти что правдой), Дортон раскидал всем по четыре карты, затем положил три карты, рубашкой вверх, в центр стола. Если он все правильно сделал, общими картами должны оказаться желтый меч, фиолетовый принц и прозрачная арфа. Зоркому он пихнул желтого принца, желтую арфу, синего всадника и желтого короля. Хорошая рука: можно целиться и в желтую горизонталь, и в королевскую вертикаль — а даже если ни то, ни другое не удастся собрать, все равно у него соберется пара принцев и арф. Можно смело поднимать. Женщине Дортон тоже пихнул принца — кажется, зеленого, — голубую королеву, красного солдата и красного жреца. Она не являлось его главной целью, но будет неплохо, если она поддержит пару повышений банка.

Игра пошла по как по маслу. Женщина повысила, Зоркий повысил еще вдвое, Дортон неохотно уравнял, стражники отвалились. Вскрылась первая карта. Ставку поднял Зоркий, Дортон, закусив губу, делал вид, что напряженно думает, после чего уравнял, бросив из своей кучки денег к центру стола четыре зеленые стекломонеты. Женщина спасовала. Вскрылась вторая карта, и все повторилось — разве что Зоркий, пока Дортон «размышлял», неудачно дернул правой рукой, и его локоть зацепил кружку с пивом. Мужчина успел поймать кружку прежде, чем та перевернулась, но несколько капель все же пролились на изъеденную временем и жиром стеклянную столешницу рядом с картами соседки Зоркого. Рассыпавшись в извинениях, Зоркий выудил откуда-то из кармана тряпку и, не дожидаясь служанки, протер стол. Когда последняя общая карта вскрылась, Дортон не стал тянуть и влепил повышение в шесть зеленых стекломонет. Зоркий пошел ва-банк, и Дортон не стал скрывать облегчения.

Дело сделано. Он предъявил Зоркому свою руку из четырех фиолетовых карт. Фиолетовая вертикаль, бьющая две пары. Дортон уже потянулся было к деньгам, когда Зоркий открыл свои карты.

Дортон оцепенел.

Три из четырех карт были именно теми, что он пихнул: желтый принц, желтая арфа и желтый король. Вот только вместо синего всадника у соперника каким-то невероятным образом оказался зеленый принц… Карта, которая точно должна была находиться у женщины. И теперь выходило, что Зоркий собрал трех принцев и две арфы — «королевскую гвардию». Комбинацию, что сильнее любой вертикали.

— Что-то не так, уважаемый? — с легким ехидством спросил Зоркий, щурясь в сторону Дортона своим единственным глазом. Его соседка тоже улыбнулась — почти незаметно.

Невозможно… Невозможно!.. Дортона начало трясти. Он не мог ошибиться. Он проделывал такое сотни… нет, тысячи раз. Он точно пихнул зеленого принца этой даме… Как он оказался у этого одноглазого?

Взгляд Дортона скосился на пивную кружку у правого локтя Зоркого. Именно тогда Дортон понял, что сегодня мишенью для заработка стал он сам.

Наверняка Зоркий и женщина работали в команде и поняли о нем все почти с самого начала. Они играли осторожно в тех раздачах, когда он тасовал колоду, и ждали удачного момента, чтобы подловить его на ошибке. И дождались…

Мир перевернулся для Дортона с ног на голову. Глаза будто бы начала застилать колеблющаяся пелена. Он почти не помнил, как встал из-за стола, как прошел через игральный зал на трясущихся ногах, как открыл дверь и поднялся из подвального помещения в главный зал трактира «Оленья кровь». Из оцепенения его вывел голос протирающего стойку трактирщика:

— Что, неудачный денек выдался?

Дортон доковылял до стойки и оперся о нее руками. Хотел попросить крепкого пива, но вовремя вспомнил, что остался без денег.

— Этот одноглазый… — Дыхание сбивалось, и Дортону приходилось делать паузы между словами. — Сжульничал…

— Зоркий, что ли? — Трактирщик хохотнул. — Так ты нашел, с кем сесть за стол. Сразу видно, что не местный. Против таких людей, как Зоркий, лучше вообще не выступать — такие дела, брат.

От услышанного Дортону ни разу не стало легче. Хотелось кричать, хотелось лупить кулаками по мебели или по чьей-нибудь морде, хотелось отмотать время на несколько часов назад и докричаться до самого себя: остановись. Не лезь в мутные воды, о которых ничегошеньки не знаешь…

— Кстати, да. — Трактирщик отложил тряпку и посмотрел Дортону глаза в глаза. — Тут несколько часов назад одна дамочка заглядывала. Широкоплечная такая, при оружии, с мускулами побольше твоих… Наводила справки насчет одного прибывшего с севера мужчины.

Еще минуту назад Дортон был уверен, что день не сможет стать хуже. Кажется, он ошибся.

— Я покойник, — прошептал Дортон, понурив взгляд.

Он надеялся, что у него есть в запасе еще хотя бы пара дней…

— Ну-ну. Брат, зачем же закапывать себя раньше времени?

— Ты не понимаешь… — Дортон стиснул кулаки. — У меня осталось пять драных голубых стекломонет. Я ничего… никуда…

— Хреново тебе, брат. Но сдаваться — самое последнее средство.

— А что мне остается? — Он почти прокричал эту фразу. Несколько посетителей обернулись в его сторону с недоуменным видом.

— Не знаю. Но наш город — этот порт. А порт — это корабли. А корабли — это возможности.

— Я ничего не смыслю в кораблях.

— А тебе и не нужно. Прогуляйся до порта, поболтай с ребятами. На торговые суда всегда нужны разнорабочие. Ты, конечно, на вид немного хиленький, но… Это всегда, знаешь ли, поправимо, брат.

Дортон попытался осознать услышанное. Разнорабочий? На судно? Когда-то он посмеялся бы над такими мыслями. Однако сейчас, когда он как никогда был близок к тому, чтобы впасть в пучину отчаянья, предложенный вариант уже не казался таким уж фантастическим.

— Возможно, неплохая идея… — произнес Дортон. — Хуже точно не станет. — Он немного помолчал, пытаясь собраться с мыслями. — Пожалуй… Да, почему нет. Схожу прогуляюсь… пока еще есть время.

— Удачи, брат. — Трактирщик отсалютовал ему пустой кружкой.

Дортон слабо улыбнулся в ответ и направился к дверям кабака. Остановился у них, постоял на месте, затем вернулся к барной стойке. Немного помедлив, он все же вытащил из кармана свою колоду игральных карт — ту, что была ему едва ли не дороже левой руки — и с размаху положил ее на до блеска протертую стойку.

— Пусть полежит у тебя, — сказал Дортон, скрепя сердце. — Мне кажется, так будет лучше… для всех.

И, ничего не добавляя, ринулся обратно к дверям. Распахнул их, сделал глубокий отрезвляющий вдох и ушел.

В вечернюю темноту Дар-на-Гелиота.