Сумерки «Атлантика»

Коллекция нашего музея пополнилась уникальным экспонатом. Это дневник пассажиров лайнера «Атлантик», затонувшего у берегов Галифакса почти 150 лет назад. Ранее неизвестная реликвия была найдена на чердаке бывшего дома Джона Хиндли – единственного ребёнка, которому чудом удалось выжить в катастрофе, потрясшей Америку. Она была подарена музею новыми владельцами дома.

Дневник представляет собой тетрадку в кожаной обложке. Листы бумаги носят следы воздействия морской воды, чернила расплылись, но текст ещё можно прочитать. Большая часть написана рукой Элизабет Хиндли, последние страницы дописаны её братом, очевидно, спустя долгое время после кораблекрушения. Эти приписки проливают свет на неизвестные страницы давней истории и носят настолько сенсационный характер, что специалисты до сих пор спорят, не является ли текст современной мистификацией от поклонников одной популярной саги. Не имея сейчас возможности высказаться определённо по этому поводу, наше учреждение предлагает решить вопрос о подлинности дневника читателям. В дальнейшем для более полного обсуждения планируется полная печатная публикация текста, с комментариями и примечаниями от Грега Кочканоффа и Боба Чаулка, авторов книги « “Атлантик”: первая морская катастрофа компании “Уайт Стар”».

«...20 марта.

Здравствуй, дорогой дневник! Это всё ещё Лиза. Сейчас я нахожусь на борту самого роскошного и невероятного корабля. Мы отправляемся из Ливерпуля в Нью-Йорк на «Атлантике». Моё первое морское путешествие! Вся в предчувствии новых впечатлений. Братец Майкл капризничает – ночью ему приснился плохой сон. Якобы корабль потонет. Что за глупости!.. Компания «Уайт стар» уверяет, что корабль непотопляем.

21 марта. О, если бы только можно было себе вообразить, насколько этот корабль шикарен! Представляешь, дневник, он такой огромный! Целых 421 фута в длину и 41 фута в ширину. Каюты такие просторные! С нами на корабле плывут немало семей, и очень много мужчин, надо заметить, достаточно симпатичных. Но всем им далеко до доктора Каллена. Говорят, он плывёт в Америку для работы в какой-то больнице. Он настоящий красавец, никогда не видела никого лучше! И такой молодой! Странно, что я не видела его в день отплытия, когда стояла прекрасная солнечная погода и все собрались на палубе попрощаться с провожающими. Эх, на меня он, конечно, не обратит внимания... Пойду поем. На «Атлантике» потрясающая кухня. Мы там часто бываем. Я успела познакомиться здесь с некоторыми поварами. Отдам должное – они чудные малые! Пойду выпрошу хрустящую французскую булочку...

22 марта. Слышала, как отец в беседе со своим русским другом упомянул, что у нас на борту около тысячи человек! Представьте только себе! Днём матери с детьми гуляют по палубе, а молодые джентльмены строят глазки незамужним девушкам. Я получила много знаков внимания. Мэри, ты будешь мне завидовать! Не могу перестать думать о докторе Каллене. Он такой красивый. Не помню, писала ли я раньше, что у него очень бледная кожа, какой я ни у кого не видела. Брат Джон говорит, что он похож на лорда Рутвена. Может, и похож. Но он всё равно красивый. Не могу перестать думать о нём. Он всё время стоит в одиночестве на носу корабля и смотрит вдаль. Хотелось бы знать, о чём он там думает.

23 марта. Меня всегда влекла водная стихия. Сегодня час торчала на палубе, всматриваясь в морскую даль. Виды потрясающие! Они дают волю моим чувствам и моему воображению. Но мой взгляд постоянно отвлекается на доктора Каллена. У него такая потрясающая улыбка. Я схожу с ума...

24 марта. По вечерам здесь достаточно шумно. В салоне при свете ламп идёт азартная игра в карты или бильярд. Папа всё время проводит в курительной. Наверное, говорят про политику, как всегда... Какая скука... Мама читает модный журнал, кажется, «Годис Бук». Раньше я его тоже любила, но сейчас все мои мысли о другом. Издалека мне удалось послушать его разговор с несколькими джентльменами. Он такой умный! Кажется, будто он прочитал все книги на свете. И говорит так, словно он сошёл со страниц романов Джейн Остен! Я слышала, как он говорил по-итальянски, по-французски и ещё на каких-то незнакомых языках. А на вид ему чуть больше 20 лет. Кстати, да! Сегодня я узнала его имя. Оно почти также красиво, как и он сам. Его зовут Карлайл. Никогда бы не подумала, что я могу так влипнуть...

По ночам, когда почти все пассажиры отдыхают, я не сплю, волны бьются о борт, и мне кажется, что что-то скребётся по стенам. Матушка всегда говорила, что я слишком впечатлительная, что мне надо быть смирной, послушной и думать о замужестве. Блин! Блин! Я даже начала об этом думать. Наверное, доктор всё время учился. Вряд ли у него было время знакомиться с девушками, пока он изучал все эти библиотеки книг и иностранные языки.

25 марта. Я всё больше восхищаюсь доктором. И есть за что! У нас на борту почти 200 детей, и сегодня на борту родилось ещё два малыша. Одна женщина чуть не умерла, но доктор спас её. Все восхищались им, но он скромно ушёл в свою каюту. Люди говорят, что он самый великолепный врач, которым могла бы гордиться любая больница. Я знаю, что он самый великолепный.

26 марта. Сегодня произошёл странный случай. Мой брат Джон упал за борт. Я смотрела, как он стоял на корме у поручней, вглядываясь в след, который винты оставляют на воде, и вот уже он исчез, наверное, перегнувшись слишком сильно. И вокруг никого! Я закричала, как сумасшедшая, и бросилась на корму, но не успела ещё добежать, как доктор Каллен уже вылезает на палубу, таща за собой этого сорванца. Он сказал, что стоял рядом, когда это случилось, бросился в воду, схватил Джона и вытащил его на палубу. Но я этому не верю. Мистер Каллен не был рядом. Он стоял далеко, на носу. Как он успел так быстро? После этого случая они долго разговаривали с Джоном о чём-то. Я вечером выпытывала у мелкого подробности происшествия, но он только хмурился и отвечал, что поклялся никому не рассказывать. А ещё брат, называется! Кажется, тут скрывается какая-то тайна. Но я буду не я, если всё не разузнаю ещё до окончания нашего путешествия!

27 марта. Кажется, у Карлайла (уж прости, дневник, я так хочу называть его по имени) появился новый поклонник. Теперь они уже вдвоём вместе с Джоном весь день торчат на проклятом носу корабля и о чём-то разговаривают. Я бы тоже хотела быть с ним, но я такая трусиха. За обедом Джон с самым серьёзным видом сказал, что решил стать врачом. Понятно, откуда у него такие мысли! Я тоже хочу быть врачом. Но нам, женщинам, этот путь заказан. Только церковь, кухня и дети – вот наша судьба. Приеду в Америку и стану борцом за права женщин!

30 марта. Два дня ничего не записывала. Всё время нашего плавания стояла пасмурная погода, а третьего дня разыгрался такой ужасный шторм, какого я и представить себе не могла. Наш «Атлантик» швыряло из стороны в сторону, огромные волны перекатывались через палубу, и потоки воды лились через верхние люки в салоны и коридоры. Столы, стулья и прочая мебель перекатывались от борта к борту и обратно, разбило несколько стёкол, а посуды сколько побилось в буфетах – ужас! У меня началась страшная морская болезнь, все дни тошнит, ничего не могу есть. Папа выглядит встревоженным. Джон, который почему-то чувствует себя великолепно (везёт же некоторым!), по секрету рассказал мне, что пассажиры все прячутся по каютам, наверх никто больше не выходит, только некоторые мужчины пьют алкоголь в разбитом салоне. Часть команды тоже напилась и перестала слушаться приказов офицеров. Я спросила его, как его новый друг. И Джон ответил, что доктор за все дни ни разу не заснул. Он постоянно оказывает помощь больным и тем, кто получил травмы во время шторма. Я попросила брата сказать Карлайлу, что мне тоже нужна помощь, но негодник только посмеялся надо мной!

31 марта. Мне уже лучше. Я смогла выползти из каюты и проглотить чашку куриного бульона. Отвыкший от пищи желудок сначала возмущался, но потом был мне благодарен. Корабль всё ещё качает, но не так сильно. Папа рвёт и мечет! Никогда раньше не видела его в таком гневе. Оказывается, мы не идём в Нью-Йорк. В шторм мы потратили весь уголь, и теперь его не хватит до пункта назначения. Придётся зайти в Галифакс для пополнения запасов. Что до меня, я буду рада спуститься на твёрдую землю. Никогда больше не сяду на эти ужасные пароходы! Карлайл не показывается. Из-за этого проклятого шторма я не видела его четыре дня! Четыре дня! Блииин! Ненавижу медицину!

1 апреля. Утром мы придём в Галифакс, сейчас глубокая ночь, и я ужасно напугана. Родители и Майкл уже спят, Джон, как всегда, где-то пропадает с доктором. Так что мне даже не с кем поговорить. Да, о чём это я? В каюте было душно, поэтому я решила подняться на палубу, чтобы хоть немного проветриться. Там было ужасно холодно! Пока я куталась в пальто, расхаживая взад-вперёд по палубе, я услышала на мостике разговор моряков у рулевого колеса. Один из них говорил, что уже должен был показаться маяк, и он опасается, что они могли сбиться с курса. Он убеждал офицера уменьшить ход судна, так как берег впереди низкий и каменистый, и можно столкнуться с ним в кромешной темноте. Я убежала с палубы, и теперь дрожу под одеялом, как осенний лист на ветру. Мне кажется, что вот-вот почувствую страшный удар, который разобьёт нас о скалы, и мы все утонем. Я даже плавать не умею!..

Ой, что это?..»

[На этом записи, сделанные рукой Элизабет, обрываются, и дальше идет запись Джона Хиндли]

«Я никогда не высказывался публично о том, чему стал свидетелем в ночь на 1 апреля 1873 года, когда погибли мои родители, брат Майкл и сестра. Только тот, кто пережил подобное, сможет понять моё нежелание отвечать на вопрос охочих до сенсаций репортёров «Сан» или «Кроникл». По этой же причине я никогда не открывал дневник моей сестры, найденный с её телом после катастрофы. Однако сейчас, спустя почти полсотни лет, одна случайная встреча оживила мои воспоминания. Я не могу поделиться этим ни с кем из людей, поэтому сделаю запись в этом дневнике, тем более, что она имеет прямое отношение к его содержанию. Надеюсь, что она никогда не станет достоянием так называемой общественности. Но я чувствую необходимость поделиться с тем, что у меня на душе хотя бы с этой тетрадью – единственной вещью, что связывает меня с прошлым.

Накануне катастрофы мы с доктором Калленом весь день провели в лазарете, присматривая за больными и травмированными пассажирами. С того происшествия неделю назад я не переставал искренне восхищаться его мастерством и соучастием к людям. Когда ночью мы передали лазарет судовому врачу, доктор предложил мне пойти в буфет, выпить кофе и съесть что-нибудь. Он и сам выглядел усталым, с синими кругами под глазами. Я помню, словно это было вчера, как мы сидели на мягком диване, я пил кофе с бутербродом, а доктор, который, как я заметил, ничего не ел и не пил, рассказывал мне о достопримечательностях Италии, которую я всегда хотел посетить. Думаю, примерно в это время моя сестра поднималась на палубу, откуда вернулась в нашу каюту в таком волнении. Я до сих пор думаю, что, если бы она на обратном пути в каюту заглянула в буфет, то была бы спасена, как был спасён и я.

Итак, мы разговаривали, как вдруг всё судно потряс страшный удар. Помню скрежет железа и звон стекла в шкафах и барах. Весь корпус судна задрожал, а носовая часть словно поднялась в воздух. За первым ударом последовало ещё несколько в области днища. Секунду спустя я уже оказался на верхней палубе, хотя так и не понял в то время, как это произошло. Увиденное наверху ужаснуло меня. «Атлантик» развернуло и буквально прибило к низким скалам, вокруг которых кипела пена от волн. Корпус всё больше кренило, и огромные валы били во всё глубже и глубже садившийся в воду левый борт.

Наверное, я был в шоковом состоянии, когда спокойно стоял на носу, вцепившись в поручни. Рассвет ещё не наступил, все бортовые огни погасли. Темноту освещал белый свет от сигнальных ракет, которые время от времени запускал с мостика один из членов команды. Может, из-за них я воспринимал картину кораблекрушения не целиком, а отдельными кадрами, как в модном в наши дни синематографе. Вспышка – и вот я вижу выхваченные из ночной тьмы наклонившиеся мачты, трубу и палубу. Ещё одна – капитан на мостике отдаёт команду вызвать на палубу команду и начать эвакуацию. Вспышка – на палубе появляются покинувшие свои каюты заспанные пассажиры. Снова вспышка – матросы расчехляют шлюпки... В перерывах между выстрелами ракет в разрывах туч над головой проглядывали холодные и безразличные звёзды. Всё время слышался страшный скрежет металла о камни, стон корабельных переборок и шум воды. Но самым громким звуком был свист вырывающегося из дымовой трубы пара, который во избежание взрыва котлов стравливали кочегары. Если бы котлы взорвались, то никто бы из нас не смог уцелеть.

Со своего места на носу я видел, как матросы спускали на воду шлюпки, заполненные женщинами и детьми, но набегавшие волны разбивали эти утлые деревянные судёнышки о борт, и люди оказывались в бурлящей ледяной воде. Корма с ужасающим скрежетом отломилась и пошла ко дну. Большинство пассажиров, включая моих родителей, брата и сестру так и не смогли выбраться наружу. Много лет я пытался забыть стоны и крики, которые неслись из затапливаемых кормовых отсеков, пока вода окончательно не поглотила этот обломок корабля с сотнями несчастных людей.

Потом я читал в газетах о беспримерном героизме членов команды, сумевших вплавь добраться до скал и протянуть с судна канат, по которому многие смогли выбраться на берег. Всё это враньё! Доктор Каллен – вот кто спас нас всех тогда. Я помню, хотя этого никто не заметил, как он одним прыжком преодолел чуть не сотню ярдов, отделяющую нас от береговых скал, и натянул тот самый канат. Без него никто не смог бы выбраться, и нашими жизнями мы обязаны ему. Даже если он не человек, его самопожертвование и сострадание навсегда останутся в моей памяти. Благодаря ему я выбрал профессию врача, он был моим учителем и другом в течение многих лет. Сейчас, находясь на пороге вечности, я попрошу его присмотреть за моей только что похоронившей мужа дочерью Элизабет Мейсен, которую я назвал в честь погибшей сестры, и её сыном Эдвардом. Только дочери я приоткрою тайну доктора, чтобы, когда я уйду долиной смертной тени, в её жизни остался бы настоящий друг, на которого можно положиться. За сим прощаюсь со всеми, и пусть Господь благословит вас».

Это последняя запись, сделанная в дневнике Элизабет Хиндли её братом Джоном. Не касаясь вопроса подлинности записи, отметим, что Джон Хиндли, его зять, дочь и внук значатся в списках жертв эпидемии испанского гриппа в Чикаго. Интересный факт, на который обратили внимание местные историки – свидетельство о смерти 17-летнего Эдварда Энтони Мейсена, датирующееся 1918 годом, было подписано доктором Калленом.