Сумерки волхвов

-1. АНАМНЕЗ

«Анамнез (предварительная история болезни) –

набор сведений, получаемых при медицинском обследовании».

Медицинский справочник

для семейных менеджеров

по оказанию врачебных услуг

-1.2 1023 год[1]. Осень, окрестности Соуренжа

«Не оскверняй душу обычаями чужеземными;

помни, что чужие песни и молитвы

дают силу врагу твоему!»

Волховник

С серого неба на голые деревья нудно сыплется мерзкая морось. По набитому тракту, идущему по холмам среди смешанного леса, который растёт с незапамятных времён, скачут всадники. За ними следуют гружёные тюками лошади. Вдруг на крутом подъёме падает сразу две из них, и часть отряда спешивается прямо посреди дороги. Кобылы лежат, тяжело вздымая покрытые пеной бока, а вокруг суетятся люди, снимая с них поклажу.

Ведамысл тоже легко соскочил с коня в раскисшую грязь, в которую превратилась вся открытая дождливым небесам местность. Одежда – полотняные штаны вкупе с накинутой на плечи овечьей шкурой – выдавала в нём, высоком и худощавом, с резкими чертами лица, волхва. Тщательно же выбритый череп с бронзовым обручем и клоком седых волос на макушке, сползавшим к левому уху, где висела простая железная серьга, и далее – к пепельным усам и аккуратной бороде, – говорил о высоком положении. О том же давал знать и оберег с алмазной саувастикой[2], висевший на коротком кожаном ремешке на шее.

Вещего, на диво моложавого мужчину тут же окружили безусые юноши, едва вышедшие из отроческого возраста. Держа в руках посох, навершие которого венчала друза горного хрусталя, переливающаяся золотисто-красными иглами, он махнул рукой в ту сторону, куда направлялись, и громко произнёс:

– Негоже обмануть ожидания тех, волею которых мы оказались тут и нынче. Древним оберегам, что испокон веков хранились праотцами пуще зеницы ока, должно в предстоящем странствии быть с пославшими нас! Вот почему, братья, нам выпала нелёгкая участь костьми лечь, но не дозволить отступникам нагнать тех, кто должен продолжить путь!

Ему ответили нестройные голоса:

– Не посрамим!.. Пусть славы не добудем!.. Да падёт на нас гнев Перунов!..

Погоня увязалась за ними ещё от самых развалин Соуренжа, ныне преданного забвению главного града Дулибии. Туда княжьи псы немного припозднились потому, что, выполняя хозяйский наказ, дорогой огнём и мечом насаждали новую веру, а так быть бы там засаде. Возглавлял их дряхлый, но от того ничуть не растерявший своей богатырской злобы Добрыня Никитич, доживающий уже считанные дни.

Ранее, в бытность свою волхвом, тот выказал себя ярым сподвижником, но с приходом новой веры подался в отступники. Причём обнаружил рвение не менее завзятое, ибо не зря считают, что нет зверя лютее неофита. Люди баяли разное, но потворник[3] склонялся к тому, что во всём следует винить любовь былого соратника к славе. Видать, почуял отчаянный рубака за новым богом не правду, но преумножение почестей, коими и соблазнился, и теперь охотился на волхвов аки на сущих волков.

Волхв ведал, что тому вскоре суждено упокоиться неподалёку отсюда, в азарте погони угодив в непроходимую трясину – ту, что таилась ниже по течению суковатой[4] речки. Известно ему, правда, было и то, что прежде и самому предстоит встретить смерть жуткую, но скорая погибель не страшила. Во имя спасения от загребущих рук возомнивших себя новыми хозяевами жизни того, что предки чтили превыше всего, не стоило жалеть живота своего.

– Тогда, братья, покажем собакам княжим, как умирать стоит!

– Ты скажи только, что делать нам? – раздались молодые голоса.

– Деревья валить! Засеку ставить! И быстро, а я их пока отвлекать стану, – бросил он, затем направился к кучке всадниц, следящих, как заканчивают распределять вьюки на и без того перегруженных лошадях.

– Вижу, Милада, твои люди готовы снова пуститься в путь? – обратился он к одной из них.

– Твоя правда, Ведамысле, – ответила пожилая женщина с такими же карими, как и у него, глазами. Она была закутана, наравне с остальными всадницами, в плащ, потемневший от пропитавшей его влаги. – Тут наши дороги должны разойтись – ты останешься здесь, а мы пойдём на восток... – голос её задумчиво затих, а затем зазвенел с новой силой: – Но мы еще возвернёмся, пусть и через тысячу лет, но оборотимся, клянусь тебе...

– Не мне клянись, но земле, родной для нас и наших предков! – сурово оборвал её волхв.

– Даст Род – в иной жизни свидимся... – угрюмо буркнула та в ответ на поучение, развернула гнедого коня и поскакала вперёд.

За ней потянулись остальные всадники. Лошади с поклажей тяжело побрели следом.

– Ты тоже не поминай нас лихом... – Мужчина ещё несколько ударов сердца смотрел, как они удаляются, а затем решительно развернулся и направился к краю яра, на противоположной стороне которого как раз показались преследователи.

Глаза его полыхнули ненавистью. Тех было много, даже слишком. И оружие у них получше, и опыта поболе, но на стороне чудодея были знания, супротив которых преследователи сильно пасовали. Но всё равно тех было слишком много...

Кудесник тяжко вздохнул, однако уже через мгновение прогнал печаль-тоску прочь. Не время предаваться кручине, когда близится час решительного отпора!

Усмехнувшись, он воткнул посох поглубже в раскисшую землю. Затем, расправив плечи, поднял голову к свинцовому небу и стал быстро-быстро шевелить губами. В него полетели первые стрелы, но потворник даже бровью не повёл.

Вскоре голос его обрёл силу, стал громче, но слов, сливающихся в один переменчиво-протяжный звук, было по-прежнему не разобрать. Однако по мере того, как обращался он к Перуну-заступнику, жезл дрожал всё сильнее и сильнее, а кристалл наливался недобрым рубином. Над тем местом, где стоял, небо становилось всё темнее и темнее, а воздух будто застывал, становясь подобием прозрачного киселя, где вязли вражеские стрелы.

Наконец, когда природа происходящего достигла, казалось, апогея, а посох превратился в нечто размытое, засверкали молнии, порождая чудовищные раскаты грома. Вдруг земля под ногами содрогнулась так, что лес там, где находились враги, пошатнулся. Деревья качнулись, некоторые повалились на головы преследователей, вызывая среди них панику. Одновременно задул ураганный ветер и хлынул ливень.

Тогда Ведамысл выдернул посох и направил его вниз, на супостатов, громогласно восклицая:

– Махну рукой – будет улица, махну другой – будет переулочек! Дугу проведу – быть радуге огненной!

И снова сверкнуло в нависшей над ним чёрной туче, равниной прокатился гром, и попадали с коней оставшиеся кметы княжеские как подкошенные. При последних же словах полыхнул огонь полукружием, взвился до небес, дохнув нестерпимым жаром на уцелевших дружинников так, что те попятились. Однако и чудодей пошатнулся, силы свои исчерпав начисто.

– Да не станет костям твоим, нечестивый Ярослав Владимирович, и в могиле покоя, как не будет им ни дна ни покрышки и под светом Ярила, – прошептали едва слышно пересохшие губы, колени его подломились, и он рухнул лицом вниз.

Буря стала стихать. Заметив, как повалился без сил наставник, от уже наполовину сделанной засеки отделились две фигуры и побежали к нему. Приблизившись под падавшими там и сям стрелами к Ведамыслу вплотную, они подхватили его, подняли на ноги и потащили под защиту деревьев. Ближайшее из них было дубом – настоящим лесным великаном-долгожителем не в один обхват, которое выбрали, не сговариваясь. Вдруг, когда уже подбегали к цели, один из них дёрнулся – шальная стрела угодила ему в шею.

Второй – совсем молодой, с волосами цвета соломы и вымазанным грязью лицом, – взглянул на него расширенными от страха глазами. Тот махнул рукой – мол, двигай дальше, – и упал, захлёбываясь кровью. Тощий юноша рывками поволок ведуна под дуб, а когда они укрылись за ним, проговорил срывающимся голосом:

– Ты пока здесь полежи, а я за братом сбегаю...

Волхв покачал головой и выдохнул тихо:

– Ничем ты ему не поможешь, Шекуня, токмо голову свою сложишь зря.

И правда, когда тот посмотрел на дорогу, дождь из стрел усилился, уже превратив тело родича в подобие ежа. Княжьи вои мстили за выходку кудесника и за пережитый страх, срывая зло на мёртвом.

– Что же мне, сироте, делать накажешь?.. – совсем растерялся юный вой. – Ты...

– О живых тревожиться надобно, отроче бестолковый! Мыслить перво-наперво надоть, как я один подниматься стану, отдохнувши...

– А когда же сила к тебе вернётся?

– Вборзе, ты и до десяти досчитать не успеешь... – Вопреки сказанному, Ведамысл выдохся окончательно, и голова его беспомощно откинулась вбок.

– Учитель, ты... – Шекуне показалось, что тот уже помер, и он в испуге отодвинулся от тела, показавшись из-за дерева.

Тут же стрела, чиркнувшая по спине, оставила в его серой домотканой рубахе прореху, давая понять, что со смертью чудодея схватка не закончилась. Юнец шустро юркнул обратно, чтобы потом сторожко, вполглаза, выглянуть из-за ствола.

Быстро смеркалось. Видя, что кудесника больше не видать, уцелевшие кметы осмелели и стали потихоньку приближаться к тому месту, где находился сейчас Шекуня. Это обеспокоило того не на шутку: царапина тут же показалась ему раной гораздо серьёзней, нежели на самом деле, положение – безнадёжнее, а расстояние до засеки – весьма неблизким.

Глаза беспокойно забегали между мертвяком и лесом, а губы жалостливо искривились – ему вдруг отчаянно захотелось жить. Долго, очень долго...

С этой мыслью он сорвал оберег с морщинистой шеи наставника, вскочил с места и побежал.

В лес.

Из-за этого и не увидел молодой ведун-недоучка, как самоотверженно рубились его собратья, полночи отбивая наползающих бешеными жуками ратников. Как после победители волокли тела их, сваливая раненых и мёртвых в одну яму без разбору. Как заливали её смолой, как из последних сил ворочался там пришедший в сознание волхв, напрасно пытаясь нащупать оберег и страшными словами проклиная князя со всеми потомками его.

Как этот жуткий крик заставил чёрнобородого вражину с пламенником ёжиться, беспомощно оглядываясь на сотоварищей по мере приближения к будущей братской могиле, и замереть на полпути. Как выхватил, не помня себя от бешенства, подоспевший к лобному месту коренастый Добрыня Никитич у него из рук огонь, чтобы швырнуть тот в ямину. И как заплясало над ней полоумное пламя, обрывая жуткие вопли и пожирая трупы павших в своей последней битве, как поднималась к близким небесам жирная чёрная копоть, унося светлые души погибших в благословенный ирий...

Ничего этого дрожащему как осиновый лист, предавшему названных братьев на поругание врагам изменщику не было видно из покинутой медведем берлоги, куда провалился, вывихнув лодыжку. Зато его ждало будущее, заполненное заботами о продлении своего существования.

Весьма, кстати, продолжительного существования на грани прозябания, которому предстоит дать сбой лишь спустя много-много лет. И все эти годы будут до отказа заполнены изменами, стремлением уцелеть при всяком раскладе во что бы то ни стало и готовностью платить за своё выживание любую цену.

Всё это юнцу ведомо не было. Благодаря недоразвитой учителями способности ему было известно только, что суждено сегодняшней ночью спастись. Окромя того, не являлось для него тайной и то, что лишь на третий день сможет набрести на поселение, куда ещё нескоро нагрянут подлые собаки Ярослава, князя киевского, и где рано или поздно удастся прилепиться к новому наставнику. Однако всё это пока было лишь тенью грядущего, которое может и не стать былью, если он не превозможет себя здесь и сейчас.

Шек перевернулся на правый бок и поджал грязные холодные ноги. Его по-прежнему трясла мелкая дрожь, а в голове потусторонними колоколами билось, то затихая, то вновь набирая силу, лишь одно слово: «Вборзе, вборзе, вборзе...»

И ещё мерещились княжьи псы, бегущие по его следу, догоняющие, настигающие...

***

На следующий день всё возвращается на круги своя. По холмистому, поросшему извечным лесом древнему краю, плавно переходящему на дальнем окоёме в равнину, как вчера, и позавчера, и от начала времён течёт река. Её русло прихотливо изгибается, время от времени меняясь и оставляя после себя обширные болотистые старицы, течение же – то быстрое, то ленивое – неутомимо подтачивает берега. Одни превращает в пологие, поросшие клочьями пожухшей травы, а противоположные делает отвесными, сейчас сплошь покрытыми, будто лицо после оспы, покинутыми гнёздами стрижей.

Голые деревья по её берегам обречённо корячатся в ожидании холодов. Над безрадостным пейзажем свинцовым склепищем нависает низкое небо. В неумолимо наступающих сумерках продолжает нудно моросить дождь, сглаживая мутной завесой всё вокруг. Его едва слышное шуршание о палую листву – единственный звук на многие вёрсты окрест...

-1.1 Наше время. Дикая находка

«Донорство органов и тканей –

добровольная процедура жертвования органами

и (или) тканями в пользу как конкретного лица,

так и неопределённого круга лиц. Оно может быть

как прижизненным, так и посмертным».

«Что такое донорские

органы и с чем их едят»,

газета «Вестник Кобчика»

от 8 марта 2001 года

Запчасти на экспорт

В этой заметке речь пойдёт совсем не о тех запчастях, которые первыми пришли вам в голову. Да и запчастями их можно назвать весьма условно, потому что это… трансплантаты, то есть донорские органы, предназначенные для пересадки от одних людей другим.

Сейчас уже неизвестно кто и когда оставил на стоянке грузовой фургон-рефрижератор «volvo», однако случилось это, если, конечно, верить записям дежурного по автостоянке, расположенной в нашем райцентре на ул. Приветной, 86, ещё в ноябре прошлого года. А если быть совсем уж точным, то в 19.50 22 числа. И всё бы ничего, если бы не запашок, который стал распространяться по территории автостоянки в начале нового тысячелетия.

Была предпринята попытка разыскать якобы владельца транспортного средства, которым числился некий Мартын Ш., но она ничего не дала. Тогда бравые блюстители правопорядка в присутствии понятых вскрыли фургон… и на стоянке воцарился ЗАПАХ. Точнее – ВОНИЩА.

Не будем ударяться в нездорово пахнущие подробности и скажем лишь, что милиционерам удалось обнаружить человеческие органы в общей сложности от более чем полутора сотен человек. Среди них были принадлежащие не только взрослым, но также младенцам и подросткам.

Все они были расфасованы по отдельности и упакованы в специальные контейнеры-термостаты, предназначенные для относительно долговременного хранения и транспортировки трансплантатов. Так, например, по словам судмедэксперта Эммануила Пилипко, костный мозг может быть пересажен даже спустя 72 часа после эксплантации. Никаких сопроводительных документов, которые пролили бы свет на тот загадочный факт, куда и для кого предназначался столь необычный груз, обнаружить, к сожалению, не удалось.

На закономерный вопрос – куда смотрела охрана стоянки? – представитель владельцев, пожелавших сохранить инкогнито, лишь пожал плечами и пояснил, что сторожа обязаны смотреть за количеством автомобилей, а их груз проходит совсем по другому ведомству. И вообще, чем дольше стоит машина, тем фирме выгоднее. Тем более если это фура, ведь все расчёты производятся по факту отъезда автомобиля.

В кратком по понятным причинам интервью, взятом нашим корреспондентом прямёхонько на месте происшествия, старший оперуполномоченный уголовного розыска по особо важным делам Владимир Самойленко предположил, что органы предназначались для вывоза за рубеж, где цены на них гораздо выше отечественных. На вопрос, почему же никто не заметил пропажи такого количества людей, он заметил, что наше законодательство в отношении так называемых пропавших без вести весьма расплывчато. Так, дело возбуждается не ранее трёх дней со дня заявления о пропаже. Аргументировал же уважаемый важняк это тем, что людям свойственно не только внезапно теряться, но и неожиданно находиться.

Однако не всё так радужно, как хотелось бы. Так, по его словам, если человек без ведома родных оказался, к примеру, в психиатрической больнице, то врачи и вовсе не обязаны сообщать об этом кому бы то ни было. То есть, другими словами, в нашей державе запросто можно пропасть без вести по относительно собственному желанию, если, конечно, не брезгуете нездоровым тамошним бытом. Поэтому, предупреждает он, если у вас вдруг пропал родной человек, не торопитесь набирать 02. Будет значительно проще, если вы предварительно обзвоните специализированные медицинские заведения.

В заключение милиционер сообщил, что по факту этой реально дикой для наших относительно цивилизованных мест находки возбуждено уголовное дело. Кроме того, начато предварительное следствие, о результатах которого мы, в свою очередь, обязуемся держать вас, уважаемые читатели, в курсе.

Иннокентий Саньковский

0. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ

«Диагноз предварительный –

представляет собой гипотезу и

имеет вероятностное значение с высокой

допустимостью дальнейшей реализации».

Медицинский справочник для семейных

менеджеров по оказанию врачебных услуг

Был тихий майский вечер. Ураганный ветер, поднявшийся было с ночи, стих и сейчас Раневский смотрел, как неспешно расчищенным небом уходит на Запад Солнце. А может, оно тоже эмигрирует?.. Нет, вряд ли, ведь завтра оно снова вернётся извечным захватчиком, чтобы привести сумерки как авангард оккупационной армии ночи.

Наблюдая за светилом из окна кабинета, доктор удивился неожиданности невесть откуда взявшегося соображения. От фантазии за версту несло милитаризмом со всеми вытекающими агрессивными последствиями, который был ему несвойственен. Затем задумчиво хмыкнул, придя к выводу, что мысль вполне закономерна, и улыбка проиграла печальную мелодию на гладко выбритом узком лице. Испокон веков самые успешные завоевательные походы проходили с запада на восток: гунны, монголы, сельджуки, конквистадоры – все они тоже в своё время шли на край света вслед за беспощадным предводителем...

Стоя в белом халате, временно исполняющий обязанности главврача психиатрической клиники смотрел на город. А тот постепенно терял в неумолимо надвигающемся сумраке всю убогую индивидуальность, постепенно обретая взамен величественную загадочность и даже толику таинственности. Казалось, что размытые силуэты жителей медленно проплывают мимо ленивыми рыбами за мутным стеклом гигантского аквариума, чтобы затем безвозвратно раствориться в вечности. И фоном серому великолепию служили всё менее различимые очертания домов…

Дмитрий Каземирович – худощавый шатен среднего роста, смело смотрящий карими глазами не только в окно, но и на приближающийся сорокалетний юбилей, – любил сумерки и особое состояние души, которым та на них откликалась. Любовь эта жила в нём, невзирая на то, что как врач-психиатр – да ещё специализирующийся на патопсихологии, – знал, что она очень даже похожа на диагноз. О последних же ему было известно немало, а изрядный опыт общения с душевнобольными не так давно утвердил его в предположении, что человеческая душа – нечто наподобие антенны, связующей тело с мирозданием. И чем чувствительней такой ментальный датчик, тем более тонко улавливает он вибрации этого жуткого неповоротливого монстра.

Как и многие другие теории Раневского, обладающего богатой фантазией, временами склонного к побочным ассоциациям и находящегося в постоянном поиске оригинальной темы для диссертации, эта тоже была неплоха. Правда, вот только пока не давала однозначного ответа на вопрос, что же на самом деле людям кажется и что нужно мирозданию – их смерть, жизнь или ненормальность, а поэтому нуждалась в дальнейшей доработке...

Стук в дверь вывел доктора из состояния медитации. Реальность требовала к себе внимания.

– Да? – хрипло сказал Дмитрий Каземирович, отвернулся от окна и громко щёлкнул пальцами, включая освещение.

Как живое воплощение действительности на пороге объявился лысый коренастый санитар-контролёр лет сорока пяти с отпечатком серьёзности на обрюзгшем лице. В руках он вертел бланк телефонограммы.

– Интересный случай, доктор.

– Постарайтесь запомнить, Лищинский, что всё происходящее с людьми весьма и весьма закономерно, – менторским тоном заметил психиатр, присаживаясь за стол.

– Очень может быть, но только до тех пор, пока они не становятся нашими пациентами, – хмыкнул тот. – Помните некоего Народникова, Ивана Владиленовича? Вы его ещё на днях…

– Как же, как же! – оживился Раневский и улыбнулся. – Весьма симптоматичный у него диагноз, я бы сказал – в некотором роде даже социальный, хе-хе! Ему казалось, что он потерял голову, верно? Однако в последнее время бедолаге полегчало, и мы его выписали, разве нет?

– Так вот, – Лищинский протянул врачу бланк, – звонили из милиции – наш бывший пациент всё-таки умудрился остаться без башки в буквальном смысле.

С безмерным удивлением Дмитрий Каземирович взял телефонограмму. Пробежав её взглядом, он убедился, что подопечному дураку снесло голову куском жести, который порыв ветра сегодня утром сорвал с крыши пятиэтажки.

– Что скажете по этому поводу? – без тени улыбки вопросил санитар. – Интересный, но несчастный случай, или закономерность, за которой мы не уследили?

Доктору, готовому заподозрить всю Вселенную и человечество как неотъемлемую её часть в банальном лицемерии как минимум, этот вопрос тоже смешным не показался.

– Своё мнение я, с вашего разрешения, пока оставлю при себе. – Психиатр нервно скомкал бланк и резко произнёс: – В конце концов, матка боска, как вы не понимаете, что человекам иногда свойственно терять головы! И ни один покойник потом не задумывается: случайно это либо закономерно. Идите, Лищинский, вы свободны.

После ухода санитара Раневский в сердцах швырнул бумажный комок в чёрную пластмассовую урну, стоявшую у двери. Неожиданно для себя угодил в цель и усмехнулся краешками губ, испытав секундное удовольствие как от попадания, так и от осознания того, что ещё осталось в нём что-то от вихрастого мальчишки, которым когда-то был. Даже вспомнилась фамилия не то баскетболиста, не то волейболиста, в ту пору результативного до чрезвычайности.

– Не Сабонис[5], холера ясна, но!.. – с гордостью вырвалось у него, и улыбка стала шире.

Его недовольство неприятной новостью постепенно проходило. Вздохом как бы отдав дань почтения безвременно почившему старичку, снова щёлкнул пальцами, выключая свет, затем поднялся и опять посмотрел в окно. Однако там уже загорелись уличные фонари, нарушив колдовское очарование сгустившихся сумерек.

Поджав губы, он некоторое время жевал их, как делал всегда, когда очередной пузырь заманчивой теории грозился лопнуть. Впрочем, правильнее было бы сказать, что гипотеза «ментальных антенн» сейчас скорее выворачивалась наизнанку, превращаясь в свою противоположность, от которой за версту несло фатализмом. Хотя, с другой стороны, ему как практикующему теоретику было хорошо известно, что единичный случай погоды не делает.

Передёрнув плечами, Дмитрий Каземирович отвернулся от окна, с сожалением бросил взгляд на миниатюрную шахматную доску со сложным этюдом, который день ожидавшим решения, и потянулся к телефону, бормоча:

– Сумерки – время колдунов, ведьмаков и прочей нечисти...

Один приятель с редкой фамилией Колдун у доктора был. Дружили они ещё с весёлых студенческих времён, да к тому же давненько не виделись – как-то случай не подворачивался. И вот совпало всё – и настроение, и внутренняя потребность, ведь с тем можно было не только обсудить, что в этом мире случайно, но и выпить хотя бы за видимость закономерности, такой милой сердцу психиатра.

1. ПРО ХОЛОДНЫЕ ГОЛОВЫ

«...Вы всегда были горячим проповедником той теории,

что по отрезании головы жизнь в человеке прекращается,

он превращается в золу и уходит в небытие.

Мне приятно сообщить вам, в присутствии моих гостей,

хотя они и служат доказательством совсем другой теории,

о том, что ваша теория и солидна и остроумна.

Впрочем, ведь все теории стоят одна другой.

Есть среди них и такая, согласно

которой каждому будет дано по вере.

Да сбудется же это! Вы уходите в небытие,

а мне радостно будет из чаши,

в которую вы превращаетесь, выпить за бытие.

Воланд поднял шпагу...»

М. А. Булгаков

«Мастер и Маргарита»

– Придурок, ты что, бессмертный?! – зло проорал и сплюнул вслед пешеходу-растяпе Василий Лойко.

Мастерство сорокатрёхлетнего шофёра уберегло задницу мнящего себя потомком Кощея, якобы унаследовавшим сказочную живучесть прототипа, от соприкосновения с бампером скорой помощи.

– К счастью, – нервно произнёс подрагивающими губами сидящий рядом Сергей Сайко и процитировал своего коллегу и классика: – человек смертен…

– К счастью?.. – недоверчиво пробормотал водитель, закуривая и продолжая лениво маневрировать в потоке транспорта.

– А ты не гони.

– Я гоню?! Это в каком смысле?

– Да в каком хочешь. И вообще...

– Я и так ползу черепахой!..

Конечно, можно было бы включить сирену, но надобность спешить отсутствовала начисто. Тот, кто пребывал в салоне, уже никуда не торопился. С таким же успехом он мог продолжать валяться и на продавленном диване, откуда попал к ним в салон, если бы не его родственники.

Именно те, подоспев к залитому кровью месту инцидента, решили, что будет гораздо респектабельнее, если распространится слух, будто старый чекист скончался в больнице. Куда, значит, несмотря на сильный ветер, вчера поутру нёс анализы, когда ему срубило башку, а не лишился её из-за головотяпства близких, отпустивших его одного. Оправдывались же они, помогая выносить тело, тем, что, дескать, дедок сохранил как былую шустрость, так и свойственное ему своеволие, что не могло рано или поздно не привести к печальному результату.

В общем, из сбивчивого стыдливого бормотания тех нетрудно было сделать вывод, что старик таил в себе бездну самодурства, чем и опротивел родне до крайности. И если бы не чёртовы условности, обязывающие всех соблюдать видимость приличий, то они бы радовались его смерти, как выигрышу в лотерею!..

В последнее время Василий нечасто удивлялся зигзагам людской психологии, разве что случай был совсем уж экстремальный, как, например, иные решения державных деятелей Роксолании. Как ни крути, а прожитые за рулём годы воспитали в нём довольно пассивное отношение к протекающей мимо жизни, что ничуть не отличало его от миллионов соотечественников. Так же не выделяла его из толпы и внешность – ёжик седеющих волос, средней же безобразности лицо, на котором тоже не было ничего выдающегося, да овальная голова, прикреплённая к приземистой фигуре с помощью соразмерной шеи.

– Скажи спасибо, – продолжал закатывать тихую истерику врач-неврастеник, – а не то мы с тобой остались бы без работы!

Лойко бросил на коротко стриженого голубоглазого блондина в мятом белом халате косой взгляд. Пятнадцатилетняя разница в возрасте иногда не позволяла ему докопаться до глубинного смысла некоторых шуток нервного по молодости лет доктора. Вот и сейчас он лишь пожал плечами в знак того, что никогда не задумывался над этой стороной родной эмблемы, и сплюнул в окошко.

Из-за угла девятиэтажки, одиноким бетонным утюгом возвышавшейся в центре города на фоне приземистых «хрущёвок» и остальной никчемной мелкоты, выскочило Солнце и больно ударило по глазам. Моргнув и поморщившись, водитель опустил защитный козырёк. Светофор загорелся всевидящим красным оком, и снова пришлось остановиться.

Выхлопные газы автомобилей, смешиваясь с душным и липким воздухом, плотным маревом висели над дорогой. По всем народным приметам после обеда намечался дождь, но в раскалённой кабине «рафика», где воняло перегретым машинным маслом, это служило слабым утешением. Кроме того, рядом беспокойно ёрзал молодой доктор, который всё ещё никак не мог привыкнуть к неразговорчивым клиентам за спиной...

Воспоминание, что в салоне разлагается «домашний», спровоцировало очередной приступ слюноотделения, и Василий опять сплюнул, но на этот раз уже не от заумности сторонних фантазий, а за упокой чужой души и сегодняшнего дня. Он свято верил, что если утро начинается со жмура, то ждать от суток ничего хорошего не приходится. В общем, водитель был сложной психосоматической натурой, не лишённой склонности к суевериям, и мастером поплеваться по любому поводу.

– Знаешь, – снова подал голос Сайко, доверчиво кривясь, – до этого случая я был склонен верить, что на рассвете умирают только своей смертью. От старости там или от болезни... Но вот так – без головы и посреди улицы!.. Жуть...

– Не человек выбирает, где умереть, а место смерти – человека, – поучительно изрёк Лойко, претендуя на звание философа-меланхолика с мистическим уклоном, и в очередной раз сплюнул, приветствуя зелёное око светофора. – И мы транспортируем наглядный, евпатий его коловратий, тому пример!

Автомобиль дёрнулся, и на некоторое время Сергей прикусил язык, но долго мучиться молчанием ему не пришлось. Впереди был затор из-за очередного объезда. Впрочем, вполне возможно, пробка случилась не столько из-за этого, а потому, что желторотый сержант дорожно-патрульной службы взял регулировку движения в свои руки. Издалека было видно, что раздувшееся самомнение и неопытность заставляют того отчаянно нервничать и поэтому путать, какая из конечностей правая, а какая – левая.

Скрипнув зубами, тормозами и какой-то потаённой механической внутренностью, водитель остановил машину около солидной кучи песка, предназначенной для засыпания не менее серьёзной траншеи.

– А я был убеждён, что канавы у нас роют только осенью или зимой, – сморозил очередную самоуверенную глупость, которая, однако, могла оказаться и очередной хохмой, врач.

Василий искоса посмотрел на бесхитростное напряжённое лицо и от мысли, что тот шутит, отказался.

– Канавы роют тогда, когда в них возникает необходимость, док, – снова произнёс он усталым тоном человека, часто рывшего траншеи, и веско добавил: – Это и роднит их с могилами.

– А также со рвами и кюветами! – фыркнул Сергей.

Мысль шофёра, страдающего довольно странными с его точки зрения ассоциациями, явно не показалась доктору настолько глубокой, как творение экскаватора. И тому пришлось дополнить её сентенцией, которая, по его мнению, приходилась к месту ничуть не хуже любой траншеи:

– Не место красит канаву, а канава место, так что успокойся и не рви уздечку.

После секундной паузы, понадобившейся Сайко, чтобы переварить услышанное, он заржал. Визгливые нотки в хохоте подсказывали опытному уху водителя, что эскулап всё ещё не забыл о покойнике в салоне. На него было больно смотреть, и Василию пришло в голову отвлечь его от окружающей злободневности байкой, приберегаемой для подобных случаев, которых на своём веку повстречал немало.

Лойко открыл рот, чтобы посоветовать доку заткнуться и послушать бывалого человека, как внезапно послышался визг тормозов, глухой удар и скрежет сцепившегося в агонии металла. Смех врача оборвался, а водитель взглянул в ту сторону, откуда донеслись звуки, и удовлетворённо улыбнулся.

***

Одних жизнь привлекает непредсказуемостью, других – привычным порядком вещей. Голос мрачного пророка, лет пять тому поселившийся в голове Михаила Татаренко, сводил на «нет» всю притягательность белого света угрюмым утверждением, что нет ничего более предсказуемого, чем смерть, и это и есть настоящий порядок вещей.

Являясь в образе зелёного карлика – «точка, точка, огуречик… вот и вышел человечек», – тот бормотал подобную чушь с монотонностью сумасшедшего в такт перестуку капель осеннего дождя и в трансе гипнотизирующего хоровода снежинок, лениво натягивающих белый саван на осточертевшую панораму города, пока та не становилась практически истиной, имеющей право на существование. В немалой степени понуждало поверить пупырчатому недоумку также и то, что окаянный недомерок не умолкал, рисуя безрадостную картину и холодными весенними ночами, пока всё, пробуждающееся к жизни, цепенело в ожидании утра, и, особенно, лунными летними вечерами, когда винные пары туманили мозги.

– ...сначала ты осознаёшь отдельные предметы, потом соображаешь, кто ты есть на этом свете. Затем понимание того факта, что ты, кизляк доморощенный, просто даже нежелательный, с точки зрения твоих родителей, продукт полового акта, раздваивает тебя. Как мудак, свихнувшийся на генеалогии, ты лихорадочно начинаешь искать в себе черты характера отца и матери, в то же время прекрасно сознавая, что являешься лишь случайным сплавом хромосом, относительно оригинальным только с виду. После этого твоё «я» беременной амёбой начинает делиться на характерные черты драных бабушек и дедушек, выборочно унаследованные тобой. За теми, в свою очередь, нетерпеливо толпятся уродливые пращуры, за спинами которых скалится совсем уж безобразная обезьяна...

Салатовый лилипут делал небольшой перерыв, чтобы набраться сил перед тем, как снова начать кромсать сознание. Пауза всегда длилась именно столько, сколько Татаренко требовалось решить, что голос исчерпал все аргументы. Однако едва Михаил с замиранием сердца успевал сделать такой вывод, как тут же, опровергая неуместную наивность, сыпались вопросы:

– Ты всё ещё хочешь жить с этим непотребным чемоданом знаний? Ты всё ещё хочешь, пиндыр недоделанный, оставаться звеном в цепи? Бесполезным звеном, прикованным к дерьмовой жизни, будто к чеке гранаты, чтобы взорваться, разбросав вокруг гнилые семена спермы как какой-нибудь грёбаный бешеный огурец? Может быть, ты надеешься удовлетвориться тем, что твои сирые потомки будут мучиться так же, как ты? Нет, тысячу раз нет, ибо ты не умеешь настолько ненавидеть жизнь! Подумай и скажи, что ты в самом деле хочешь жить...

Образ сбрендившего экбаллиума, прочно обосновавшийся в сознании, в конце концов победил. В результате Михаил с нетерпением начал ждать апокалипсиса хотя бы для себя лично. Надо заметить, что тут он не был оригинален – мать прожужжала все уши о близкой смерти ещё за три года до того, как избавить его мир от своего довольно навязчивого присутствия.

Следствием такого расклада и стали события сегодняшнего утра, в которых тело Татаренко приняло самое непосредственное участие. Было оно, кстати, темноволосым, худощавым и относительно симпатичным, но при этом весьма среднего роста, что не добавляло ему хотя бы толики своеобразности. Впрочем, девушкам вполне могло понравиться, если бы, конечно, они его углядели.

К сожалению, пока Михаила не приметила ни одна из них.

***

Сержант-регулировщик добился-таки нежелательного результата, и теперь к нему присоединились два разъярённых и взъерошенных водителя. Все трое ожесточённо жестикулировали, пытаясь выяснить, что же мешает им набить друг другу морды и разойтись.

– Слышишь, док, а я тебе не рассказывал, как у меня угнали эту развалюху? – Василий блаженно потянулся и откинулся на спинку сиденья. Он уже не беспокоился о нехватке времени для спокойного и обстоятельного рассказа.

– Нет, – ответил Сергей.

И, между прочим, не соврал, так как до сих пор оставался единственным во всём штате службы скорой помощи, кто не был ознакомлен с этим экзотическим для городка случаем во всех подробностях из уст пострадавшего очевидца. Кроме того, выделяла Сайко среди коллег гипертрофированная совестливость, из-за которой держался от тех – по его мнению, циничных сверх всякой меры, – в стороне.

Тем временем отовсюду слышались гудки и ещё не отчаянный мат тех, кто куда-то спешил. Однако Лойко – принципиальный сторонник дедовского принципа, заключающегося в пропорциональности преодолённого расстояния малой скорости, – от участия в дорожно-транспортной игре уклонился и эпический рассказ начал словами:

– Случилось это в то время, когда со мной ездили Генка-Аптекарь и доктор Скадовская. Ну, так вот, – водитель пожевал губами и провёл рукой по небритым щекам, давая собеседнику время сконцентрироваться на рассказе, – вызов поступил уже ближе к обеду. Подозрение на перитонит, кажется, и ехать надо было быстро. Как самого молодого послали, естественно, меня. Приезжаем мы, значит, по адресу, хватаем с Генкой носилки... Точно, его как раз за три месяца до этого уволили с аптечного склада за пьянку и попытку подсадить «на иглу» собаку сторожа. Романтик он, в общем, был, хе-хе, неисправимый!..

Василий с сожалением о минувших временах показательно вздохнул и продолжил:

– Так, значит, хватаем мы носилки и бегом на четвёртый этаж. Там уже Скадовская вовсю щупает старухе брюхо, а вокруг оживлённо суетятся родичи. Они, всхлипывая, интересуются, мол, неужели у бабуцика столь преклонных лет всего лишь разыгрался аппендицит. Однако доктор – молодец, не наводит на них тоску и, чтобы они не скучали, рассказывает о возможных осложнениях и случаях, когда пациенты покидали юдоль печали и от менее серьёзных хворей.

Лойко на секунду умолк, достал сигарету и размял её жёлтыми от никотина пальцами.

– Ну, значит, пока суть да дело, мы с Аптекарем хватаем тело, пакуем его на носилки и – бегом по лестнице. Бабуцик этот – я её, значит, за изголовье держал, – таращится на меня то ли как на ангела смерти, то ли как на исламского террориста. И такая ненависть в её зенках, что я начинаю понимать озабоченность родственников, незнакомых со статистикой летальных исходов в нашей горбольнице. Жутко, в общем, бабуцику помирать не хочется, а что делать?.. В общем, снесли мы её, значит, вниз, в салончик упрятали, дверцами хлопнули и решили перекурить, пока доктор успокоит родственников окончательно и бесповоротно. Прислонились мы, значит, к родному красному кресту, подкурили... и тут! Машина из-под нас как раненая лошадь из-под ковбоя! Секунда – шлёп! – и мы с Генкой идиотски лыбимся друг другу, расположившись на пятых точках, а машина с бабуциком, которая, зачуяв неладное, завыла не хуже сирены, удаляется в неизвестном направлении...

Водитель сделал паузу, закурил, выпустил в открытое окно клуб дыма и мечтательно посмотрел, как тот вытягивается прочь. Всё выражение его лица говорило, что силится вспомнить какую-то немаловажную деталь, чтобы эффектно закончить рассказ. Внезапно брови удивлённо поползли вверх, а затем физиономия страдальчески искривилась.

– Летит, драпижник чёртов! – воскликнул он. – И тут покоя нет!

– Кто летит?! – поразился Сергей, сбитый с толку неожиданным поворотом сюжета.

– Утупок недоделанный... – глухо пояснил Василий, прямо на глазах превращаясь из балагура в меланхолика, не интересующегося орнитологией.

– Какой уту...?

Вопрос повис в воздухе вместе с облаком пыли, которым внезапно взорвалась песчаная куча невдалеке от «рафика».

***

– До отправления парома осталась одна душа! – с радостью, в изрядной степени перемешанной с перегаром, лично Михаилу хрипло объявил небритый персонаж, который явно считал себя здесь самым главным.

Едва Татаренко успел признать Харона, каким того представлял, как был пронзён взглядами пассажиров, среди которых у него не было приятелей. Впрочем, и весь облик тех не способствовал пробуждению желания с ними познакомиться.

Взоры были пропитаны ядом нетерпения – они ждали его.

– Не жалей пятаков – покупай вечный покой! – снова с животным восторгом исторг паромщик вопль из опохмелённой утробы.

Михаил хмыкнул. Видать, реклама значила немало даже здесь.

– Гони пятак – если ты не рыбак! – издал Харон очередной рекламный клич, видя его колебания. – С каждого рыбака – два пятака!

Чёрт его знает, почему тот так не любил рыбаков, но Татаренко всё равно к этому племени не принадлежал. Стараниями неведомых благодетелей, подвязавших челюсть, в зубах был зажат один пятак, и сейчас уже не было секретом, как оным распорядиться.

Лишение возможности выбирать облегчало даже загробное существование, и это был немаловажный плюс. Цель – всё, выбор – дерьмо.

Хмыкнув ещё раз, голый и слишком одинокий на пустынном берегу, он сделал несколько шагов и почувствовал под ногами гладкие, отшлифованные миллионами ступней доски настила. Волосатая лапа бесцеремонно выдернула, едва не вывихнув челюсть, монету и толкнула к стаду.

– Ставок больше нет! – злорадно объявил кондуктор, возомнивший себя крупье, и, отдав к чёрту швартовы, принялся руками перебирать ветхую верёвку.

Жалобно повизгивая деревянными блоками допотопного устройства, берег начал медленно отдаляться. Вскоре его подёрнула дымка тумана, который, по мере того как росла полоса воды между паромом и берегом, становился всё гуще. Бесцветные души погружались в него, словно в забытьё, и лишь паромщик всё ещё олицетворял пожирающую себя реальность. Со спины он был похож на Шварцениггера.

Тот, кто когда-то давным-давно, на берегу, был Михаилом Татаренко, украинцем, холостым, двадцати шести лет от роду, даже не осознал, как присоединился к тихому монотонному мычанию, родившемуся из мглы. Древний ритуал подчинял всех своим законам.

Теперь туман поглотил всё вокруг. Он не клубился, не наползал, не укутывал. Он был. Вот всё, что ещё мог осознавать гаснущим сознанием тот, кто уже почти забыл себя. И вдруг что-то хрустнуло среди серого беспросветного мычания, прорезало его истошным визгом, хлестнуло болью.

С воплем ярости выпустив из рук оборвавшуюся верёвку, Харон свалился в мёртвые воды Стикса. Оставшись без хозяина, паром подобно необъезженной кобыле рванулся вниз по течению, которое до этого ничем себя не выдавало, как партизан в засаде. Даже невозмутимый саван тумана поёжился от такого небывалого нарушения правил перевозки. Сквозь него начали просвечивать серые скалы, застывшие в тоске неприступности.

Мычащие души наконец-то разродились воплем отчаяния. Тот, кто снова быстро становился Михаилом Татаренко, украинцем и так далее, был среди тех, кто поначалу тоже онемел от ужаса, но тут же задался абсолютно несвоевременным вопросом: «А вернёт ли Харон пятаки, если их прибьёт к тому же берегу, с которого они стартовали?»

Скалы приближались с умопомрачительной скоростью, и вскоре уже можно было различить, что они оклеены обоями в нелепые голубенькие цветочки. Михаил завыл от разочарования. Он узнал этот проклятый узор...

Татаренко протёр глаза, которым так не хотелось верить, но реальность была неумолима и тосклива, как и приснившиеся скалы. Он по-прежнему был помещён в тощее обрыдлое тело. Непрекращающийся же занудный вой, который, обладая неординарной фантазией, можно было бы считать погребальной песней, являлся всего лишь признаком очередной уборки, затеянной с самого утра соседями – чистоплюями и маньяками от пылесоса.

Михаил тяжело вздохнул. Теперь даже во сне его преследовало то же самое, что и наяву. Патологическая невезучесть и суицидальный синдром вот уже несколько лет были постоянными спутниками. Надежда на лучшее давно потеряна, и теперь дело оставалось за малым…

Когда он поднимался с кровати, до ушей с улицы долетел нарастающий скрип тормозов, быстро достигший наивысшей точки в звуке закономерного лязга. Однако ему было не до чужих неприятностей – авария скользнула по краю сознания и тут же забылась, вытесненная лицом человека, осуждённого на смертную казнь, которое глянуло на него из зеркала в ванной. По некоторым признакам можно было даже заключить, что приговор этот приведён в исполнение ещё несколько дней назад. Тусклый взгляд, зеленоватый цвет кожи – всё говорило о том, что физиономия эта права на отражение не имеет...

Приняв душ, Татаренко натянул потёртые джинсы и более-менее свежую рубашку. Затем с отвращением посмотрел в сторону заведомо пустого холодильника и вышел на балкон.

Перед ним лежал город, на который опытным айсбергом, в своё время потопившим не один «Титаник», наползала тёмно-фиолетовая туча. Душное место, где ему суждено умереть среди таких же обречённых на невезение, как и сам…

У Михаила не было ни малейших сомнений, что давно предан анафеме. Именно поэтому со временем как-то само собой и выработалось у него редкое для человека отсутствие любопытства. Он никогда не задавался вопросами, кто его проклял, а также почему и зачем. В этом тоже, конечно, следовало бы винить зелёного карлика, заслонившего от него тот простой факт, что религии, в основном, самоубийств – если, конечно, те совершаются не во славу аллаха или какого другого бога – не приветствуют.

Сам же Татаренко не без причин считал, что запрет на суицид был пережитком тех времён, когда иудеи были слишком малочисленным племенем, чтобы позволить роскошь убивать себя, ослабляя тем самым коллектив. В общем-то, те и выжили благодаря своим заповедям, которые, по большому счёту, все были направлены на самосохранение, чтобы не напрягать лишний раз прикреплённого ангела-хранителя кражей или убийством ближнего.

Кроме всего прочего, лилипут отвратного цвета гнилой водоросли, которым иногда виделся Михаилу карлик, регулярно вкладывал ему в уши, что ожидание имеет смысл только тогда, когда должно наступить хоть какое-то изменение, но… В его случае – «точка,точка…» – терпение уже потеряло всякий смысл.

Вот и сейчас, бросив взгляд вниз, на запруженный автомобилями перекрёсток, он безрадостно скривил губы – там столкнулись две машины и зеваки уже спешили на место происшествия. Кивнув в знак того, что ничего с тех пор, как древние римляне требовали пресловутых хлеба и зрелищ, не изменилось, Татаренко скорчил презрительную гримасу: ничто и никогда уже не изменится в этом мире. По крайней мере, для него.

Пошарив в кармане в поисках монеты, Михаил крепко зажмурился, сунул в зубы пятак и быстро, пока не передумал, сиганул с балкона. Он от всей души надеялся, что свободное падение с высоты восьмого этажа решит все проблемы. Вслед ему радостным оборотнем завывал пылесос, заставив возненавидеть на прощание все электроприборы на свете, который покидал согласно закону всемирного тяготения.

...И не жалел об этом до того момента, когда гудение сменилось в ушах свистом ветра. Однако было уже слишком поздно. Едва распятый на огурце инстинкт самосохранения приподнял голову, как последовала ослепительная вспышка.

Мироздание взорвалось, заволакивая сознание непроглядной тьмой.

***

Сайко, которому шофёрская байка помогла расслабиться и на время забыть о навязчивом присутствии покойника в салоне, сейчас ошалело хлопал голубыми глазами. Произошедшее было слишком неожиданным, и ему оставалось лишь потрясённо наблюдать, как по склону песчаной кучи на него скользят необутые ноги. К тому же весьма на вид неуклюжие.

– Чёртова кукла, – лаконично определил явление водитель и подтвердил худшие подозрения доктора: – Ему бы ещё бирку на палец и – вылитый жмурик!

Врач побледнел и нехорошо икнул, не то поражённый толстокожестью балагура-меланхолика, не то осознанием того факта, что человек может вот так, запросто, по своей воле расстаться с жизнью. Шофёр не стал ждать, пока он определится. Вместо этого, правильно расценив нездоровый цвет лица доктора, Василий тухло скаламбурил кислым тоном:

– Не влипай в истерику и работай лёгкими – не он у нас первый, не он и последний...

Сергей поспешил последовать совету и, высунув голову в окно, сделал несколько вдохов выхлопных газов, которыми была густо пропитана окружающая среда. Когда он снова откинулся в пассажирском кресле, Лойко как раз закончил мысль с присущим ему оптимизмом:

– …а разве я не говорил, что всё это добром не кончится?!

– Что?

– Что-что! – передразнил водитель врача и в сердцах ударил руками по рулю. – Да вот это всё! Икары прямо с неба сыплются как лягушки, да и вообще! Нет, я всегда говорил, что если клиент с самого утра, то вся смена ни к чёрту!

– А я тебе верить не хотел, – сокрушённо покаялся Сайко, опасливо посмотрел на небо и снова икнул. На этот раз от избытка чувств.

На город ползла туча, и была она настолько огромной и мрачной, что совсем нетрудно было представить, как из неё на улицы посыплются капли, градины, лягушки и покойники... Тут докторская фантазия отказала, но и нарисованной картины оказалось достаточно, чтобы он затряс головой и повернулся к шофёру.

– Ну что? Берём этого, гм, камикадзе с собой? – нейтральным тоном поинтересовался тот, сплюнул в окошко и глубоко затянулся.

Сергей повернул голову и мгновенно наткнулся на палец ноги, украшенный не самым аккуратным ногтем на свете. Скользнув взглядом дальше, он с удивлением заметил, что вокруг машины и «камикадзе» словно стая инопланетян уже материализовалась небольшая толпа.

– Может, сначала подождём милицию, а?

– Да я не против, – произнёс, выдыхая дым, Лойко, всем видом соответствуя словам, – но, понимаешь, нас здесь эти драпижники с потрохами сожрут, пока она соизволит нарисоваться. Я так думаю, что менты потом сами разберутся.

– О, может, хотя бы его позовём? – Сайко кивнул в сторону постового на далёком перекрёстке, вокруг которого дёргались в нездоровом азарте недовольные водители.

Василий посмотрел туда, а потом перевёл тоскливый взгляд на доктора и укоризненно покачал головой.

– Разве не видишь, что человек там делом занят? Ему ещё протокол составлять, да и не его это, в общем-то, дело…

– Ну, раз так... А что делать? – с этими словами Сайко взялся за ручку двери.

– Чёрт, как же я ненавижу эти уличные тромбы! – процедил сквозь зубы водитель, и затянулся, после чего щелчком послал окурок подальше и повторил движение доктора.

Пока они вытаскивали из-под запасного колеса ещё одни носилки, иссиня-тёмное облако закрыло солнце. День помрачнел, гудки утихли, и были слышны лишь отдельные голоса в распухающей толпе. В воздухе, влажном, словно в бане, чувствовалось нехорошее напряжение, сильно смахивающее на пресловутое затишье, но не только туча была тому причиной.

Под многочисленными канцерогенными взглядами молодой врач чувствовал себя нашкодившим котом. Одежда неприятно облепила потное тело, а в желудке дёргалось нечто холодное и наверняка скользкое, как полупереваренная жаба.

С трудом протолкавшись сквозь толпу, они подобрались к телу почти вплотную. Против обыкновения, среди людей сегодня не оказалось доморощенных специалистов пощупать пульс и сделать искусственное дыхание. Возможно, потому что труп выглядел абсолютно надёжно, то есть – наоборот.

Меж тем в народе продолжалось тихое обсуждение происходящего.

– Молоденький-то какой! – удовлетворённо выдохнула старушка в пёстром платке, стоящая прямо над пострадавшим от собственной глупости. – Чисто тебе котёнок!

– Наркоман, наверное! Решил, что летать умеет, – нервно хохотнул слегка нетрезвый мужик позади неё.

– Идиот...

Кастрированное правило, гласящее, что о покойниках или хорошо, или ничего, явно не распространялось на уличных мертвецов. Хотя, с другой стороны, вполне могло оказаться и так, будто сказавший ещё не забыл, что изначально выражение было задумано как «О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды».

– Зато предусмотрительный! Вы заметили, что «скорая» тут стояла ещё до того, как он свалился?

– Да, я тоже видел, как он летел – орёл, блин, шизокрылый...

– А с какого этажа не заметили случайно?

– Ну, судя по этой вмятине, где-то не иначе как с седьмого-восьмого...

– Так может, это они его, а? Он заболел, вызвал их, а лифт не работает... Вот они его, чтобы не носиться по лестницам – раз! – и в окошко!..

Собравшийся на месте происшествия народ неодобрительно загудел. Наглая реплика принадлежала плюгавому мужичку, который не отвёл глаз, когда Василий на него глянул. Злоба во взгляде ясно давала понять, что тот так просто этого не оставит и нелепое предположение ещё аукнется экипажу неприятностями. Водителю отчаянно захотелось сплюнуть с досады, но благоразумие взяло верх над условным рефлексом, и он просто продолжил угрюмо пробираться к телу.

Толпа же заводилась всё больше и больше.

– А почему нет?! Очень даже может быть! Разве врачи сейчас лечат?! Да они даже не калечат, а работают на совесть, не оставляя болезни никаких шансов!..

– Убийцы в белых халатах!

– Сталина на них нет!

Эти выкрики, далёкие от подбадривания, заставили-таки шофёра мрачно пробормотать над лежащим телом:

– Вот это я и называю оральным ущербом…

Судя по выражению глаз и общей гримасе лица, сейчас Лойко ненавидел не только уличные пробки. Ну а врача так просто трясло от незаслуженной обиды. И лишь «гуттаперчевый» вёл себя, как и подобает стопроцентному жмурику – тихо и мирно, позволяя дрожащим рукам переворачивать себя и укладывать на носилки. Его тело было ещё тёплым и неприятно податливым.

Ввиду агрессивного настроения толпы они так и не решились поинтересоваться тем, не известен ли случайно кому-нибудь самоубийца, а также задать прочие, необходимые в подобных случаях вопросы. Фраза, смысл которой подразумевал, что они будто бы заранее ожидали трагической развязки, изначально сводила на нет любые попытки доказать обратное. Кроме того, оба не без оснований опасались, что это только подольёт масла в огонь пресловутого народного гнева, поэтому работали молча.

Когда самоубийца оказался в компании одного из тех, к которым так скоропостижно присоединился, а недовольная толпа стала рассасываться, и врач, и водитель вздохнули с облегчением. И тому была веская причина – они чувствовали себя не только выжатыми лимонами, но и половыми тряпками после затянувшейся вечеринки.

Едва Василий успел занять место за рулём, сплюнуть и закурить, как хляби небесные разверзлись. К счастью, опасения Сергея не оправдались, и это был обыкновенный, хотя и очень сильный дождь.

– Куда теперь, док? Прямо в морг или сначала в больницу?

Ответом был стон.

– Понимаю, денёк не из лёгких, но это ж не повод завывать белугой...

– Это не я, – надсадно выдавил из себя Сайко, вновь цветом лица сравнявшись с халатом, и, пока водитель пытался наполнить воздухом внезапно опустевшие лёгкие, уточнил севшим голосом: – Это кто-то из них...

Стенание повторилось, протяжное и жуткое.

– Может быть, он, того... живой, а?

Врач оглянулся в салон. Вспышка молнии высветила два тела. Он вспомнил мёртвую тяжесть мешка с переломанными костями и от этой мысли отказался. И тут же пожалел, потому как альтернативой оставалось нечто, не укладывающееся в жёсткие рамки материалистического мировоззрения, которого старался до сей поры придерживаться.

Шофёр же был, похоже, более широких взглядов и, несмотря на явную абсурдность, сразу поверил в реальность происходящего.

– Я слыхивал, что такое иногда приключается... – пробормотал он.

Дальнейшие его слова заглушил раскат грома и оглушительная дробь дождевых капель по крыше. Она же милостиво не дала расслышать и ещё один стон.

– Что?

– Они у нас оба зафиксированы? – сквозь зубы, собрав в кулак всю свою любовь к жизни, сейчас отчаянно боровшуюся с профессиональным долгом, спросил Лойко.

– Угу.

– Тогда в больницу, и пусть там разбираются: кто из них ушёл навсегда, а кто, евпатий его коловратий, просто погулять вышел!

Они встретились взглядами, и у обоих мелькнула мысль, что им всё-таки удалось нарваться на бессмертного. Однако теперь открытие совсем не радовало...

Завизжало сцепление, и машина рванула с места, завывая сиреной. Что может быть лучше подобного ревуна, чтобы не слышать лишнего?

***

...и вдруг в какое-то мгновение темень начала заполняться звуками. Это были другие, чужие звуки. Тягучие, но слишком отчётливые. Резкие, но пока не пугающие. Воющие и странно знакомые.

«Я слышу и понимаю это, значит, я мыслю, следовательно, существую...» – совсем неоригинально подумал Михаил, и в памяти промелькнула панорама с птичьего полёта ненавистного города, на который наползала туча. Затем он крупным планом увидел синие, покрытые кое-где коростой ржавчины перила балкона и удаляющееся Солнце, которому тоже осталось светить совсем недолго. Причём не только жирное чернильное облако было тому виной…

Слишком быстро удаляющееся и потухающее Солнце.

Это были как бы чужие, но одновременно и его воспоминания...

Сознание вдруг оцепенело от ужаса простого вопроса.

Где?!

Татаренко сделал судорожное глотательное движение и подумал, что смог его сделать. У него отлегло от сердца, потому что в месте, где совсем недавно был шанс находиться, этот глоток не принёс бы такой сладостной радости. Кроме неё, был во рту ещё и посторонний предмет. Пошевелив языком, он опознал его и хмыкнул мысленно: значит, Харон всё-таки не оказался последним жлобом.

Собравшись с духом, тот, кто был Михаилом Татаренко, украинцем, холостым и так далее, открыл глаза, чтобы спустя мгновение отчаянно завопить. Место, где он оказался, было чем угодно, но только не противоположным берегом Стикса...

***

Всё здесь было старым. Закопчённая печь, которую время разрисовало, словно паутиной, затейливым узором трещин, и лохмотья самобытных полотен пауков, давно покинутых хозяевами, потерявшими всякую надежду увидеть живое насекомое. По углам висели засиженные мухами постные лики святых, с тоской взиравшие в никуда. Были также покрытый пылью стол с неразлучной парой колченогих табуреток – ветеранов гражданской войны на выживание – и могучее древнее ложе, дубовые спинки которого украшала изощрённая резьба забытого мастера.

Картину запущенности дополняли маленькие подслеповатые оконца, закрытые снаружи потрескавшимися ставнями, сквозь которые сейчас проникло несколько лучиков утреннего солнца. Они просочились и застыли, словно в испуге перед неизведанными и мрачными глубинами жилища, не в силах разогнать царивший там таинственный сумрак, пропитанный затхлыми запахами старости и болезни.

Беззвучно кружились в лучах пылинки, и ничто не нарушало густой, как кисель, тишины, пока из-под груды тряпья на кровати не послышался тихий стон. Душа упрямо не хотела покидать бренную оболочку хозяина всего этого убогого великолепия, но это было всё, что та могла делать. Жизнь из последних сил теплилась в снова изъеденном смертельной хворью теле: ни разгореться вновь, ни погаснуть окончательно было пока не в её силах.

На густо перепаханном морщинами лице старика, лежащего на ложе, дернулись веки, он открыл глаза и с трудом повёл ими по сторонам. На табуретке, стоявшей в пределах досягаемости руки, оказалось пусто. Там не было – как обычно в последние дни болезни – ни кувшина с водой, ни миски с варевом жуткого лимонного цвета, которое готовила ему та, кого с натяжкой мог бы назвать внучкой.

Та, которая месяца полтора отгоняла немощных и страждущих со двора, куда они правдами и неправдами просачивались в последнее время со всей округи. Она ушла, выдворив в конце концов всех тех, кто осточертел ему до крайности своими болячками, беспрекословно следуя приказу. Его наказу, отданному ей заблаговременно и гласящему: ждать в полной готовности.

Значит, вот и настал тот самый день.

Осознание этого факта не родило в выцветших шариках очей никаких эмоций, и они продолжили медленное ковыляние по комнате. И если глаза ничего не выразили, то мозг сбросил с себя хитиновый панцирь оцепенения, в котором пребывал, ожидая смерти.

«Утро, – подумал старый ведьмак, наткнувшись взглядом на лучики, – утро дня, который должен был неминуемо настать... Утро дня исполнения приговора, и с этим ничего не поделаешь. С этим я уже не могу ничего поделать. С этим...»

Эту мысль сменила другая: «Но ведь есть ещё те, кто должен привести его в исполнение. Лишь бы только у меня вышло! Нет, брось думать чепуху! У тебя, немочь ты бледная, должно выйти! Ранее же всё удавалось!.. В конце концов, ты сделал зело много добра... И аще бо еси на свете...»

На смену ей пришла третья: «Выкинь это из головы, а лучше – забудь! Тебе, как никому другому, известно, что справедливость изобрели бисексы! Да и то – для себя, ни дна им, ни покрышки!»

Наконец их место привычно заняла заключительная: «Чего тут гадать – вборзе, как тот баял, проверим!..»

С кряхтеньем и злым скрипом оставшихся зубов на свою беспомощность Шеку всё-таки удалось выбраться из-под тряпья. Затем, превозмогая боль, немилосердно терзавшую внутренности, тощий нагой старик с выпирающими из-под пожелтевшей кожи рёбрами с трудом поднялся на дрожащие от слабости ноги.

Шаркая и цепляясь высохшими пальцами с длинными загнутыми и потрескавшимися ногтями за стены и немногочисленную мебель, он, демонстрируя завидные упрямство и живучесть, пробрался в дальний угол за печкой. Там давно лежало то, что было ему необходимо сейчас.

***

Клаустрофобия накатила сразу же после того, как Михаил пришёл в себя в затемнённом помещении, которое куда-то перемещалось, спелёнатый по рукам и ногам. Вспомнив рассказы Эдгара Поэ и легенду о смерти Николая Яновского, он едва не спятил от догадливости, пока не сообразил, что находится не в гробу, а в банальной машине. Не успев в очередной раз проклясть своё невезение и поделиться этой мыслью с соседом, Татаренко по запаху понял, что тот уже никогда его не станет слушать, и вот тогда начал орать даже самому себе незнакомым голосом.

– Остановите Землю, я сойду! Слышите, суки! – визжал вконец разбушевавшийся «покойник» так, что временами его оскорбительные вопли прорывались сквозь звуковую завесу сирены: – Алё, уроды!!!

Врач от криков конвульсивно ёжился.

– Не дрейфь, Серёга! – делано-бодро кричал ему водитель, которого время от времени одолевали приступы нервной дрожи. – Сдадим этого злыдня к хренам собачьим в больницу, а там уж пусть разбираются, куда его дальше: в дурдом или в реанимацию!

Они уже сообразили, что второй жмур был не столько мёртвым, сколько психически ненормальным. Лишь законченный шизофреник мог остаться живым, сиганув с чёрт знает какого этажа, пусть даже и на кучу песка. Впрочем, утешительного в этом было мало. Кому же неизвестно, какая силища таится в самом хлипком на вид буйно помешанном? Тут всё зависит от «пунктика»…

А вдруг – не дай бог, конечно! – этот придурок вообразил себя каким-нибудь бомбардировщиком – «Энолой Гей», например, маньяк чёртов?! А что в этом удивительного? Сейчас все педерасты так и норовят хотя бы называться геями, и им до лампочки, что это самолёт!..

Приблизительно таким был ход мыслей экипажа. Кроме того, изношенные ремни носилок тоже оптимизма не внушали. Исходя из этих факторов, Василий гнал так, словно решил исправить ошибку судьбы и угробить без пяти минут клиента психиатра даже пусть и ценой собственной жизни.

Сергея пугала эта безрассудная готовность к самопожертвованию, и он тоже начал помышлять, чтобы остановить Землю, сойти и подумать. Может быть, этот псих не так уж далеко отклонился от нормы?..

Однако тут раздался новый крик и вымел крамольную мысль из головы доктора.

***

Умирать не хотелось. Причём сильно. Шек страшился смерти, ибо знал, что в Нави ничего хорошего его не ждёт. Слишком уж он много напортачил даже за эту свою жизнь, чтобы надеяться на возрождение не в роли какого-нибудь навозного жука. А ведь в прошлый раз обещал же себе!.. М-да, видать, против натуры не попрешь, и сейчас ничего не остаётся, кроме как хорохориться из последних сил.

«Да, проверим! Например, а еси ли вообще такое понятие, как «добро»? И бывает ли его зело много?.. Может, тебе, Ведамысл, и был ведом ответ, но эти все премудрости давно сгнили вместе с твоими мозгами. Был ещё наставник... Был, да, хе-хе, сплыл! Зато у мя нынче еси...»

Тут мышиную возню, а равно и мысли ведьмака заглушили раскаты грома последней для него грозы. Однако некто давно приметил его, и грубо намалёванные губы раздвинула злорадная усмешка.

***

Наконец деморализованный экипаж с изрядно подорванным командным духом всё-таки прибыл к двери приёмного отделения. Врач скорее вывалился, чем вышел из машины, и прислонился к стене, подставив лицо дождю. Шофёр выключил сирену и сунул в зубы сигарету.

– Ну, слава яйцам! – воскликнул появившийся в дверях рослый фельдшер среднего возраста в застиранном халате, кое-где покрытом подозрительными пятнами.

Упитанного рыжего детину, известного в узких медицинских кругах как Гена-Аптекарь, немного шатнуло от свежего воздуха, однако вестибулярный аппарат, хотя и с некоторым запозданием, но всё же вернул телу равновесие. К подобным сбоям, обусловленным практически объективными причинами, организму поутру явно было не привыкать.

– Вас, хлюздапёров, только за смертью посылать!

Водитель только сплюнул длинно в ответ. Ему без труда читалось на щетинистой ряшке встречающего, что вчера тот перебрал со старым другом, позвонившим поздним вечером. Притом что звонил не он, Василий, а какой-то абсолютно левый товарищ. В любой другой день этот факт возмутил бы его не на шутку, но только не сейчас, когда организм и так пережил нешуточный стресс и требовал что-то с ним срочно сделать.

Сайко же просто вздрогнул от вопля, а когда изнутри машины донёсся очередной крик, то дёрнулся так, что это не укрылось даже от Аптекаря.

– Что с тобой, ёшкин дрын? – спросил тот и, не дождавшись ответа, поставил свой диагноз: – Да у тебя такой вид, будто с креста сняли! Причём красного, ха-ха, за несовпадение цветов, потому как ты зелёный! – Медработник повернулся к шофёру. – Да что с вами, шпендики большеглазые, такое?! Выгружайте свой груз-200 и айда взбодримся! Васька, слышишь, что я имею в виду, или ты к рулю примёрз?

– Не рви уздечку! – огрызнулся Лойко, сплюнул и подкурил сигарету. – Можешь и сам выгрузить, если так неймётся!

– Ну и выгружу, подумаешь, цаца какая!

Геннадий дёрнул плечом, приблизился к машине и рванул на себя дверь салона. Открыл, да так и остался стоять с разинутым ртом.

– Отпустите меня, ублюдки! Я, может, в горы хочу, сволочи! – обрушился на него хриплый рёв, которым встретил его замолкший было Татаренко, требуя невозможного.

– Кто это там у вас? – подивился Аптекарь, заслышав столь необычную в этих местах просьбу.

– Сам у него и спроси, – посоветовал всё-таки покинувший кабину водитель, клубами дыма маскируя соболезнующий взгляд, брошенный на старого собутыльника. – Он у нас уже разговорчивый, он тебе всё расскажет!

Не заподозрив подвоха благодаря доверчивости, которая разыгралась у него после принятых ста грамм ректификата, Геннадий потянул на себя носилки, где продолжал надрываться явно не в меру общительный пациент.

***

Они пришли, как Шек и думал. Хотя, возможно, они пришли потому, что должны были сделать это. Никто уже не может сказать определённо, где здесь причина, а где следствие. Может быть, они пришли потому, что закончился дождь?.. Дождь, последний его дождь...

Благодаря по наитию сорванному оберегу умирать было не впервой. Это уже потом он выяснил, насколько тот оказался полезен в деле продления жизни с помощью переселения души, а поначалу… Труднее всего оказалось держать его наличие в тайне. Особенно от того, кто заменил ему Ведомысла. И всё-таки тот прознал, а поэтому и обрёк себя…

Тут ведьмак оборвал мысль. Сейчас было совсем не место и тем паче не время предаваться подобным размышлениям, посещавшим его довольно регулярно. К ним можно бы и привыкнуть, если бы те не бесили своей обречённостью. Заодно он отогнал мысль о дожде – если тот и был последним, то исключительно для этого тела – и попытался воскресить в памяти то, что прочитал когда-то очень давно в очень старой книге...

Или от кого-то услышал... От того, кто прочитал это очень давно в очень старой книге. Узнал о причинах и следствиях и был очарован дивным узором слов, призванных выразить простую мысль, которую жизнь демонстрирует каждый день. И будет демонстрировать каждый день...

И завтра, и послезавтра...

И через сорок дней.

***

Моргнув от яркого света дня, ударившего по глазам, Михаил оказался тет-а-тет с фельдшером. Увидев ухмыляющуюся рожу мордоворота, что называется, в расцвете сил и косой сажени в плечах, он зажмурился и в очередной раз проклял судьбу-индейку. Ему не верилось, что после всех тех эпитетов, которые успел отвесить по адресу такого вот волшебника в белом халате, тот станет лечить его ещё от чего-нибудь, кроме бешенства. А это, как слышал, сорок уколов! Причём – в живот...

Самоубийца-неудачник заткнулся на полуслове, побледнел и вытянулся. Аптекаря этот манёвр в заблуждение не ввёл. Намётанным взглядом он моментально отсеял злаки от плевел, то бишь живых от покойных, и придал носилкам наклонное положение. Затем обдал содержимое перегаром, возможно, для дезинфекции, как она ему помнилась, и поинтересовался:

– Это ты в горы собрался, пассажир непуганый? Тогда приехали!

Татаренко поморщился, открыл глаза и выплюнул пятак, который на всякий случай всё ещё держал под языком как таблетку валидола.

– О! – поразился Геннадий, подобрал монетку и обернулся к экипажу, уже в полном составе с интересом следившем за развитием событий. – Он у вас что, мелочи объелся?

Парочка настолько синхронно пожала плечами, удивлённая не меньше его, что это вызывало доверие, и он снова повернулся к Михаилу.

– А ещё можешь?

– Отвезите туда, где взяли! – храбро заявил Татаренко, решив бороться до конца.

Ему хотелось думать, что терять уже нечего, а лучше умереть на носилках, чем мучиться на больничной койке, и так далее. Мысли его, в общем, не уступали лучшим геройским образцам, что вполне объяснялось пережитым шоком.

– Если горючки до кладбища хватит, то отвезём, – меланхолично буркнул водитель.

Эта новость настораживала возможными последствиями, причём далеко не самыми желанными – что ему там делать безо всяких средств к самоубийству?.. В голову пришло, что, находясь один среди могил, будет беспомощен абсолютно. Поразмыслив над тем грустным фактом, что погост – место для расчётов с жизнью явно неподходящее, он решил рваться туда не так рьяно.

– Может, развяжешь меня, а? – обратился Михаил к фельдшеру, но тот его не слушал.

– Так вы его аж оттуда сюда привезли?! – поразился Аптекарь такому неслыханному проявлению гуманности.

– Нет, конечно, но он очень хотел туда попасть, – всё так же меланхолично ответил Василий и пояснил: – Шмякнулся c балкона на кучу песка и даже не икнул...

– Ну да? – позволил себе усомниться Геннадий, доверчивость которого так далеко ещё не зашла. – А с какого этажа?

– Я слыхал, что с восьмого, – подал голос Сергей.

Фельдшер сделал большие глаза. Врачам он верил.

– Развяжешь ты меня в конце концов или нет?

– Так ты ещё и ходячий, значит? – Он снова повернулся к экипажу. – И на кой чёрт вы его сюда притараканили?

– Чтобы ты этим экспонатом грёбаным полюбовался! – Шофёр зло сплюнул, не понимая, как можно быть таким тупым и не соображать элементарного. – На улице белый день, перед носом машины шлёпается этот летающий... – он пожевал губами сигарету, подбирая подходящий аналог, – ящер! Люди вокруг, и что мне оставалось, по-твоему, делать? А ещё эта транспортная пробка из-за мента-козла!..

– Ну, тогда, конечно... – Аптекарь вошёл в положение друга и почесал в затылке. – Так что с ним будем делать? Лечить или пусть живёт?

Осклабившись Татаренко, мол, шучу, фельдшер быстро отстегнул ремни, предоставляя ему желанную волю. Кряхтя и охая, тот зашлёпал по лужам. Свободный полёт с относительно мягкой посадкой давал о себе знать ломотой во всём теле и общей слабостью организма, неприспособленного для таких трюков. Его болезненная бренность быстро убедила в необходимости повторения попытки наконец-то расстаться с жизнью, но... для этого нужно было прийти в себя и всё продумать в деталях.

«А не сигать с балкона охреневшей белкой!» – подло хихикнул внутренний карлик и предложил со свойственным ему юмором для начала вернуться домой.

***

Старик зло приказал себе не думать об этом, и через некоторое время нужные слова всплыли в памяти. Сейчас не было нужды скрывать то, чем позарез хочется поделиться с ближним. С тем, который уже совсем недалеко!..

Хитрая усмешка искривила бескровные губы. Ведьмак затаился под грудой тряпья на древнем ложе и стал ждать подобно пауку. Это он ещё был в силах делать в совершенстве.

А смог бы Шек замереть в ожидании, если бы знал, что некто уже переплетает орнамент его паутины, ведь сейчас пребывал в довольно уязвимом положении простого смертного?..

***

С трудом определившись на местности, Михаил представил, сколько ещё придётся шлёпать босиком под сеющимся с неба уже мелким дождиком, потому что не пришло в голову прихватить на тот свет туфли. Насколько же были мудрее в этом отношении пращуры, закапывая вместе с почившим всё, что тому будет необходимо вплоть до рабов, жены и кухонной утвари!..

Он скривился от очередной насмешки судьбы. Постояв какое-то время и решив, что имеет на это право, Татаренко развернулся и подошёл к карете скорой помощи, чтобы объявить своим персональным извергам ультиматум следующего содержания:

– Так это я должен, по-вашему, значит, пешком домой корячиться? Не, не то это пальто! Я требую, чтобы... – Наткнувшись в глазах фельдшера на любопытство, смешанное с чем-то не настолько безобидным, он по ходу монолога уменьшил требования до минимума: – Дайте мне какие-нибудь шлёпанцы. Я же босиком...

Сайко моментально стало стыдно. Ведь, в самом деле, завезли живого человека к чёрту на кулички и как тому теперь быть? Он нагнулся и начал распутывать мокрые шнурки, но те как назло его усилиям не поддавались. И вздохнул с облегчением, немножко неприятным себе самому, когда Геннадий, тоже сочтя просьбу справедливой, вынес из подсобки свои старые ботинки и швырнул бедолаге.

– Это ж совсем не то паль... не тот размер! – возмутился тот. – Они ж на меня явно велики!

– Дарёную кобылу к гинекологу не водят! – очень убедительным тоном поделился с ним Аптекарь мудростью, почерпнутой у друга, и добавил: – Будешь почти как на лыжах, а с ними и в горах тебе будет легче, бродяга!

От смеха, показавшегося Татаренко довольно-таки людоедским, он поёжился, обречённо сунул ноги в ботинки и двинулся в сторону родного очага. Через десяток метров Михаил начал жалеть о самой идее ультиматума, а ещё через полкилометра точно знал, как чувствовали себя еретики в ходовых среди них «испанских сапожках».

[1] Здесь и далее календарные даты для альтернативной реальности даны в современных значениях нашей. (Тут и далее прим. авт.)

[2] Разновидность свастики с поворотом концов против часовой стрелки – означает ночь и магию.

[3] Чародей, угодник, колдун (старослав.).

[4] Здесь – река со множеством изгибов и топкими берегами (прасл.)

[5] Советский и литовский профессиональный баскетболист, олимпийский чемпион 1988 года, чемпион мира и Европы в составе национальной сборной СССР. Один из сильнейших центровых мира 1980-1990-х годов.