Суп

Случилось это в одной из самых загадочных и, увы, не самых чистых квартир, что в центре великого города, где каждый уголок хранит свою, подчас совершенно невероятную, тайну. Время было уже далеко за полночь, когда в комнате, заваленной старыми газетами и пыльными книгами, раздался странный шорох.

Некий, скажем так, писатель, давно уже погрязший в долгах и творческом застое, сидел за столом и пытался впихнуть в себя остатки чего-то, что некогда могло называться борщом. Но дело шло туго, и каждая ложка казалась ему пыткой. И тут, в самом центре тарелки, всплыл он. Совершенно обыкновенный на первый взгляд, но обладающий совершенно невероятным выражением лица. Свекольный клубень, да ещё и с проступающим ликом, который казался то ли скорбным, то ли возмущённым.

Я, —он прохрипел голосом, похожим на скрип старого дерева, — я прибыл сюда, чтобы судить вас! Писатель, от неожиданности едва не выронив ложку, огляделся. Из глубины борща, как из мутных вод лужи, стали появляться новые фигуры. Вот — краснощёкий помидор, похожий на пристава, который ходит по рынку. Вот — надменный кусок мяса, что держался так, будто он, а не писатель, является хозяином этой жизни. И, конечно же, морковь, что была похожа на тонкую, бледную барышню, с тонкими усиками зелени на макушке. — Мы будем судить вас, милостивый государь, за то, что вы не почтили нас, не доели, не воздали нам должной чести!

Писатель, уже начинавший понимать весь абсурд ситуации, попытался возразить: — Но позвольте! Я всего лишь… К тому же, я не знаю, кто вы такие, и почему я должен вас есть! — Как, не знаете? Мы — порционный суд! И каждого, кто не доедает, мы судим, и, в зависимости от приговора, отправляем… ну, скажем, в самое ужасное место. — А куда, позвольте узнать? — В холодильник! — рявкнул кусок мяса, и по всему его телу пробежала дрожь. — Там, где холодно и одиноко, где ты будешь ждать своего смертного приговора.

Писатель, несмотря на всю свою усталость и апатию, почувствовал, как по его спине пробегает холод. Он с ужасом посмотрел на остатки борща. Там, в самом низу, прятались и другие свидетели его преступления. Крохотные кусочки капусты, что напоминали маленьких, сгорбленных старичков, и даже лавровый лист, что лежал на дне тарелки, как покойный на смертном одре. — Ну-с, что скажете в своё оправдание? — Я… я… — писатель поёжился. Я просто не мог, у меня был творческий кризис.

Судебное заседание продолжалось. Свидетели один за другим давали свои показания. Лавровый лист, дрожа от страха, рассказывал о том, как его вытащили из кастрюли, даже не дав ему до конца раскрыть свой аромат. Морковь, жаловалась на то, что её нарезали слишком крупно. И всё это под аккомпанемент чавканья и всхлипываний, которые доносились из глубины тарелки.

Приговор был суров. Писателя обязали не только доесть весь борщ, но и съесть вместе с ним кусок вчерашнего хлеба, чтобы он ни в коем случае не почувствовал себя неполноценным. А ещё его обязали написать роман о борще, чтобы восславить этот великий и ужасный суп.

Писатель, дрожа от страха, взял ложку и начал есть. И на его удивление, борщ вдруг показался ему самым вкусным на свете. Ведь он знал: если он не доест, его снова будут судить. А что может быть хуже, чем ночной кошмар, где ты сам себе судья, а в твоей тарелке — суд присяжных?

С тех пор писатель перестал недоедать. И когда он начинал работать над своим романом, на столе всегда стояла тарелка, в которой, казалось, никто не смел оста

ваться.