Суповой набор

Судьба такая… Его не били, не гоняли — его вынесли за калитку и бросили в сторону леса. Хозяин, молодой парень с наушниками в ушах, махнул рукой: «Надоел, орал с пяти утра. Суповой набор из тебя так себе, стар уже. Иди, куда хочешь».

Петух остался стоять на краю ржаного поля, недоуменно клоня голову набок. Он не понимал слов, но понял жест. Дверь в привычный мир, где были теплая солома, куры, регулярное зерно и ведро с водой, захлопнулась. Лес впереди стоял тёмной, непонятной стеной. Петух сделал несколько неуверенных шагов назад, к дому, но дверь не открылась. Только через окно мелькнуло равнодушное лицо хозяина, уткнувшегося в телефон.

Началась ночь. Первая в его жизни настоящая ночь. Раньше был тёмный сарай, а теперь бескрайнее, чёрное небо, в котором завывал ветер и проносились невидимые крылья сов. И крики. Дикие, леденящие кровь крики филина. Петух, привыкший будить мир, вжался в корни старой ели, затаив дыхание. Он впервые осознал, что сам может стать не будильником, а завтраком, например волка или барсука.

Так началась его новая жизнь. Жизнь безымянного петуха в лесу. Вопреки гнетущим мыслям, петух научился многому. Научился не петь на рассвете, потому что песня демаскирует. Научился спать в самых густых кустах, меняя место каждую ночь. И ночь действительно сменяла одна другу. Он выучил все страшные звуки: шорох лисы в траве, тявканье выводка лисят, тяжёлое дыхание барсука. Узнал запах собачьей шерсти, который стал для него сигналом смертельной опасности — однажды стая бродячих псов загнала его на дерево, и петух отсиживался в кроне до вечера, дрожа от страха.

Петух превратился… в фазана, в дикую скрытную птицу. Его некогда гордая осанка сменилась осторожной, скользящей походкой. Гребень и серёжки, помятые в стычках с соседскими петухами, теперь были в шрамах от веток и шипов. Обитатель леса ел то, что находил: жуков, ягоды, семена, иногда — мышь или ящерицу, если удавалось поймать. Без зерна похудел, его перья потеряли лоск, но в глазах зажёгся новый, дикий и цепкий огонь — огонь выживания.

Времена года сменяли друг друга. Весной он случайно наткнулся на выводок фазанов (настоящих) и какое-то время следовал за ними, перенимая их повадки. Летом он чуть не угодил в капкан, поставленный на лисицу. Осень окрасила лес в рыжий и золотой. Петух стал почти призраком леса — местные знали, что где-то в чаще живёт «одичалый петух», но видели его редко. Его забыли. Приняли. Безымянный стал частью пейзажа.

Как-то раз, уже в октябре, по лесной дороге проехал странный автобус — пёстрый, потрёпанный, с потускневшими буквами «ЦИРК-ШАПИТО». Гегемон представления остановился на полянке, и оттуда высыпали люди. Не похожие на местных. Циркачи громко разговаривали, смеялись, разожгли костёр. Петух, прячась в кустах ольшаника, наблюдал за ними с привычной осторожностью.

Один из циркачей, мужчина в ярком клетчатом шарфе, отделился от группы и пошёл к ручью за водой. И вот тогда петух, решивший, что опасность миновала, сделал роковую ошибку. Он вышел на открытое место — красивую, усыпанную жёлтыми листьями полянку, чтобы поискать жуков под корягой.

Мужчина в шарфе замер. Бывалый артист выпрямился и несколько секунд просто смотрел. Смотрел на странную птицу: петушиный силуэт, но движения — дикие, осторожные, как у тетерева. Перья, облепленные сухими листьями и паутиной. Взгляд — не глупый, а внимательный и полный памяти о тысяче опасностей.

— Эй, смотрите! — негромко крикнул мужчина. — Глядите, кто тут у нас!

Из-за автобуса вышли ещё двое. Циркачи стали медленно, полукругом, приближаться. Петух почуял неладное — это была не та спокойная походка дровосека или грибника. В их движениях была целеустремлённость. Он метнулся в сторону леса, но путь ему перерезал молодой парень, ловко набросив что-то широкое и мягкое — старую куртку.

Мир накрыла темнота, налетели запахи табака, пота, и чего-то звериного. Петух отчаянно забился, но его крепко держали.

— Ух ты, — проговорил человек в шарфе, разглядывая добычу. — Совсем дикий. Но петух, чистый петух. Смотри, как глаза горят. Не съеденный ещё волками — значит, хитрый.

— Зачем он нам, дядя Витя? — спросил парень, державший птицу.

— Для номера, балбес! — засмеялся дядя Витя. — «Дикий лесной петух, укрощённый артистами дальних дорог!» Зрелище! Мы его приручим, научим паре трюков. Он же боевой, гляди-ка, шпоры! Не то что наши выдохшиеся городские.

Петуха посадили в просторную клетку из-за обезьян (те норовили ощипать, но от любопытства), поставили воду и насыпали зерна. Петух бился о прутья, но потом, обессилев, смирился. Дики-домашний петух смотрел на мелькающие за окном автобуса деревья. Его лес, его страхи — филины, лисы, собаки — оставались позади. Впереди была новая, неведомая действительность. Клетка. Но это была клетка с водой и едой. И хоть не слышно было ночных криков филина, это скорее плюс.

Циркачи оказались не злыми. Грубыми, шумными, но не жестокими. Дядя Витя, бывалый дрессировщик и по совместительству водитель, разговаривал с ним тихо, подолгу. Приносил комбикорм, терпеливо приучал к руке. Циркач сразу разглядел в петухе не «суповой набор», а характер. Дикий, несломленный характер.

Прошло время. Петух, так и оставшийся безымянным, стал частью цирковой семьи. Безымянный выходил на манеж под газовые рожки и нестройную музыку маленького оркестра. Сперва он не делал сложных трюков — лишь важно прохаживался по кругу, кивал головой и, по сигналу дяди Вити, взлетал на небольшой помост. Публика, особенно в глухих деревнях, ахала: «Дикий лесной петух!» Они не знали, чем его дикость была выстрадана, среди страха и холода. Потом дикарь обучился более сложным номерам. И выступал уже как просто Безымянный.

Иногда, глядя ночью из своей клетки на звёзды (цирк часто ночевал в полях), Безымянный вспоминал лес. Вспоминал вкус дикой земляники и страх перед филином. Но больше никто не заставит его дрожать. У него была своя стая теперь — шумная, пахнущая сеном, косметикой, и бензином. И свой вожак — человек в клетчатом шарфе, который спас его от осенней пустоты, где «суповым набором» мог стать любой — от лисы до голодного бродяги.

Впрочем кроме безымянного были и другие прозвища. Для циркачей он был «Генерал Леший». Для зрителей «Цирковой Петух». И каждый его выход на манеж был маленькой победой — не только над публикой, но и над той самой весенней дорогой, где когда-то для него могли закрыться все двери, кроме одной — в большую, тёплую кастрюлю. А теперь он сам ел из такой кашу. И в его жилах текла кровь не куриная, а лесная, цирковая, и от этого — очень гордая.