Свадьба же!..

КСЕНИИ ГОЛОТВИНОЙ, ДОРОГОЙ МОЕЙ ВНУЧКЕ

...И ведьмы тешатся с чертями

В дорожных снеговых столбах.

(А. Блок)

– Что, Ероха, боязно? – спросил Твердята, постукивая добротными смазными сапогами по утоптанному уже снегу. Ветра не было, но морозец всё же пробирал крепко.

– Боязно, Твердята Вышатич, – не стал отпираться Ерошка. – Я ж сроду никого не убивал. Куре голову срубить – и то жалость берёт, а уж человека загубить...

– Да то ж ведьма, разве она – человек? – хмыкнул Твердята, разведя еловые лапы и выглянув на дорогу. – Или ты за свою Журавку на смелое дело не пойдёшь?

– Да я... да за Журавушку... – Ероха расправил могучие плечи.

Твердята одобрительно кивнул, а сам позавидовал: парень в драном зипуне и без шапки, а вроде и не берёт его мороз.

Только в этом и можно позавидовать Ерохе, а больше не в чем. Дал бог парню силушку да синие глаза, а доли не дал. Ни дома своего, ни семьи – батрачит на старого Молчана. Ума парню тоже отроду не дадено, иначе не влюбился бы в Жураву Молчановну. Первая невеста на три деревни вокруг! У Молчана все дети во младенчестве поумирали один за другим, одна Журава выжила да красавицей выросла. Молчан её бережёт, как куль червонцев. Так неужто за батрака отдаст?

Но это хорошо, что Ероха прост да глуп. Каждому слову верит. Вот посулил ему Твердята помочь клад сыскать, чтоб тем кладом Молчану поклониться, – так и поверил паренёк! И тому поверил, что клад не взять без наговорного ножа.

На всякий случай Твердята принялся растолковывать сызнова:

– С дороги глаз не своди! Как пойдут по ней без ветра снежные столбы – выходи на дорогу, бросай нож в вихорь! То бесы да ведьмы пляшут! Вихорь завоет, улетит, а на ноже капли крови останутся. С тем ножом мы клад добудем. Это мне дед говаривал, а он зря баять не стал бы.

– Дед у тебя был умный, – уважительно подтвердил Ерошка.

Твердята отвернулся, скрывая ухмылку.

Дед-то у него и впрямь был умный, да его умные слова дураку Ерохе незачем пересказывать. Ни к чему парню знать, что нож для другого надобен – вырезать след, оставленный человеком, да на того человека порчу навести. Есть у Твердяты враги, есть... А про клад он потом что-нибудь Ерохе сбрешет. Малый доверчив, что телок.

Оно, конечно, надёжнее бы сделать всё самому. Но себе-то чего врать? Боится Твердята. А ежели бесы не разлетятся прочь, а на человека набросятся? Нет уж, Твердята не хочет быть тем человеком, не для того его матушка на свет рожала. Пусть уж тогда Ероха пропадает, по нему плакать некому. А Журава Молчановна и поплачет, да забудет. Девичьи слёзы – что летняя роса, на щеках сами сохнут...

Раздумья Твердяты прервал отчаянный шёпот Ерошки:

– Да вот же они!

Напролом, не таясь, парень рванул на дорогу. Встал с ножом в руке, замер. И по лицу видно – не побежит, хоть бы на него шла вся бесовская рать.

Твердята осторожно выглянул сквозь еловые лапы... и в страхе втянул голову в плечи.

И впрямь – они...

В полном безветрии на дороге плясали снеговые столбы. Невысокие, юркие, шустрые, они вились и кружились, понемногу приближаясь к человеку. И в лесную тишину, в шорох голых ветвей вплёлся лёгкий звон, словно где-то пробовала струны балалайка.

– В середину кидай! – прошипел Твердята, в запале на миг позабыв страх. – Это свадьба, там жених с невестой...

– Свадьба? – повернул к нему голову Ерошка. – Ты мне про то не говорил!

– Да кидай уже! – в голос произнёс Твердята, злясь на дурака.

Вихрь с разгона подлетел к Ерошке. Замер. Завис в воздухе. Парень взметнул руку с ножом...

– Нет! – крикнул вдруг Ероха. – Нельзя! Свадьба же!

И отступил с дороги. Вихрь, словно освободившись, понёсся прочь.

– Чего ты натворил? – Твердята выскочил на дорогу. – Какой случай упустил, орясина ты дубовая! Почему нож не бросил?

– Нельзя, – негромко, но твёрдо ответил Ероха. – А кабы у нас с Журушкой свадьба была... а на ней кто-то этак... хорошо бы оно было, а?

– Да не будет у тебя с Журушкой свадьбы, дурень! – заорал Твердята, забыв обо всём на свете. – Никогда не будет! Вот по осени её Молчан замуж отдаст, не в перестарках же красавицу держать! И не за тебя отдаст, ты всю жизнь в чужих обносках ходишь! Была б хоть голова на плечах, а то ведь и двух слов не свяжешь! Соберутся гости – пропивать невесту, а ты, батрак голоштанный, их лошадям на конюшне будешь корму задавать!..

Он бы долго ещё мог орать – но разом осекся, вспомнив вдруг, что стоят они вдвоём посредь леса, а у Ерохи в руке нож...

Нет, не пошёл Ерошка на душегубство. Вдарил с левой – тяжёлым кулаком в рожу, да так, что улетел Твердята спиной в сугроб. А потом бросил нож в снег. Да перед тем, как уйти, ещё раз сказал Твердяте, словно ребёнку несмышлёному:

– Нельзя! Свадьба же!

Вот уж что у Твердяты хорошо получалось, так это обиду помнить. Да и как тут забудешь, коли всю рожу ему Ероха раскровянил!

Но и ждать Твердята тоже умел. Прошла весна, прокатилось лето, а с осенью подошла пора свадеб. Вот тут-то, на Журавкиной свадебке, и напомнить бы Ерохе: мол, что я тебе в лесу-то говорил, а?..

Да только всё пошло не так. Нескладно пошло. Не по-людски.

Деревенские бабки сладко, словно жевали медовый пряник, передавали с уха на ухо: мол, Журава у Молчана в ногах валялась, в голос рыдала. Дескать, свет-батюшка, или за Ерошу отдай, или своей рукой камень дочери на шею привяжи да в речку брось!

Не иначе, шамкали старухи, было у красавицы с батраком чего-нибудь в амбаре иль на сеновале. Да что за печаль – было, не было... бабий повойник любой грех покроет!

А дело как раз шло к бабьему повойнику. Сломался старый Молчан, махнул рукой. На людях сказал: мол, коли кто на роду написан, так от него и за морем не спрячешься. Да и то уже хорошо, что единственное детище не в чужие края отдавать. Здесь останется, старость отцову покоить да внуками тешить. Ерофей – парень смирный, жену не обидит. А что умом не вышел, так у Журавы ума на двоих станет. За умной женой и дурень не пропадёт.

Так что собирались играть свадьбу...

Вот это Твердяту и жгло хуже огня, наизнанку выворачивало от ненависти! Он же сказал: не будет свадьбы! А вот поди ж ты...

На многое пошёл бы Твердята, чтоб свадебку разладить. На многое, но не на всё.

Подкараулить женишка да убить исподтишка?.. Угу, ещё кто кого убьёт! Ерошка, мерзавец, кулаком гвозди заколачивает!

Самое бы милое дело – сладить всё чужими руками, как Твердята и любил. Но чьими руками-то?

А тут как раз и нашлись подходящие руки.

У старого бортника Томилы, что жил на опушке леса, в стороне от деревни, поселилась пришлая бабёнка. Чужачка. Имени своего не говорит, огрызается: «Зовут зовуткой». Ну прозвали её на селе Чернавой, потому что собой страшная: худая, чёрная, нос – что вороний клюв. И сразу побежали слушки: мол, ведьма.

И точно – ведьма! Чурилихе, муж которой отправился на дальнюю реку плоты гонять, сказала: «Не вернётся твой мужик!» На деревне шептались: теперь утопнет Чурила! Почти так и вышло: утопнуть не утоп, а другую бабу себе нашёл, у неё и остался.

А деду Томиле Чернава вылечила ломоту в спине. Помолодел старик, ходит гоголем, всем хвастает: мол, дочка названая в доме чистоту держит, вкусно стряпает, а к нему, Томиле, учтивая да приветливая.

Был случай – проболтался бортник в селе: мол, зарыл бочку ставленого мёду. Все шушукаться начали: для кого старый дурень старается, ведь ставленому мёду никак не меньше десяти лет в земле пролежать надо! А Чернава это услыхала, глазом чёрным повела и сказала, словно отрезала: «Поживёт ещё дедушка, сам откопает бочечку!» Тут уж толки прекратились: долго жить Томиле!

Это бы ничего, да про Чернаву и другие слухи ходили: мол, бегает ночью по селу в виде чёрной собаки, всё высматривает да вынюхивает. Забежала как-то во двор к Антипу. Тот выскочил с ухватом, вытянул собаку по хребту. А ухват отскочил – да Антипу по лбу!

Вот Твердята и решил: ведьмы денежки любят! Позвенел мошной, вздохнул – да и отправился на опушку леса, где из чащи речка выбегает и дом бортника стоит. Торговаться пошёл.

Ведьма и впрямь оказалась настоящей. Встретила гостя на берегу. В дом не позвала (вот и хорошо, Твердята бы там от страха помер). Учтивые слова не дослушала. Спросила в упор:

– И кого же тебе извести надобно?

Обрадовался Твердята: понимающая баба эта Чернава! И начал сказывать про свою обиду, щедро сдабривая рассказ обещаниями не поскупиться.

– ...А потому мне бы так сделать, чтоб невеста прямо на свадьбе померла. Или вся их семья. А ещё кое-кто из гостей, ежели в цене сойдёмся. Я укажу – кого. А если дорого, тогда только семья. Но зато так пусть помрёт, чтоб чёрная слава про ту свадьбу по всей земле пошла!

Ведьма те слова слушала – но ещё и о своём думала.

За время, что живёт она здесь, ей ещё не довелось перемолвиться с этим мужиком. Знала, что зовут его Твердятой Вышатичем, но разговоров не вела. А голос всё равно знакомый! Где она могла его слышать?

А вот как заговорил он про свадьбу – разом вспомнила!

И словно в прошлом очутилась! Даже морозом обдало!

Зима, весёлый снежный хруст, бешеная пляска в вихре, жаркие, жадные глаза желанного рыжего беса, радостное кружение, счастье, плен и свобода...

И вдруг всё оборвалось, застыло, замерло. И только сквозь снежную пелену – тень плечистого мужика и блеск ножа. И понимание: это конец, конец всему, и ничего не сделать, не успеть, а нож поднимается, а сбоку, из кустов, злобное шипение: «Да кидай!.. В середину, там жених с невестой...»

Да! Вот этот самый голос!

А ответом – гордое, грозное:

«Нельзя! Свадьба же!..»

И отодвинулась страшная тень, и всё ожило, завертелось, и умчалась спасённая ведьма прочь...

Много времени прошло – весна да лето. Ушла та зимняя любовь, улетел куда-то надоевший рыжий бес. Но прочно врезаны, врублены навсегда в память слова: «Нельзя! Свадьба же!..»

– Ну что? – хищно спросил Твердята. – Сладим дело?

– Сладим, – ответила ведьма. Подняла к губам ладонь, дунула на неё.

Не сразу понял Твердята, что значит басовитое гудение над головой. А когда понял – заорал и скатился по косогору в реку.

Четыре раза поднимал он голову, чтобы глотнуть воздуха. И четыре раза его вновь заставляли нырнуть злые дикие пчёлы, облаком снизившиеся над водой.

Когда он вынырнул пятый раз, пчёлы разлетелись. А ведьма стояла на берегу и смотрела на Твердяту сверху вниз.

– Ты не тронешь ни этого парня, ни его невесту, ни его семью, ни гостей, – твёрдо сказала она. – Ни сейчас, ни потом. Ты понял – или сызнова объяснить?

– Понял... – угрюмо отозвался Твердята, осторожно трогая быстро опухающее от укусов лицо.

Перед тем как повернуться и уйти, ведьма ещё раз сказала Твердяте, словно ребёнку несмышлёному:

– Нельзя! Свадьба же!