Свечи тают лишь при свете

Утро, холодный морской бриз, кажется, будто даже воздух здесь солёный, волны, пенясь, заползают друг на друга. Рассветы, по словам очевидцев, тут были потрясающие, такие, каких я никогда не видел — а ведь хотел! Но сегодня я опять проспал, завтра опять просплю, а потом уеду и долго ещё буду скучать по рассвету, которого так и не увидел, который однажды упустил, который теперь уже никогда не увижу. Могу ли я вернуться туда? Куда? Разве был я там хоть когда-то?

Возвращаясь обратно понимаешь, что там было лучше, причём не важно, откуда и куда ты едешь — ты всегда что-то теряешь, всегда о чём-то жалеешь. Я всё ещё мечтаю хоть раз в жизни почувствовать морской ветер, вдохнуть его полной грудью, задержать дыхание и выдохнуть лишь когда в глазах начнёт темнеть. С людьми также. Тоже тяжело прощаться. Тоже хочется вернуть. Тоже не хочется отпускать.

Сон в очередной раз прерывает звук будильника, я встаю с лёгкой улыбкой, сегодня особенный день — сегодня мой первый рабочий день в отделении полиции! — С восклицательным знаком звучит глупо, не находите? Тем не менее, это мой первый шаг к тому, чтобы сделать этот мир лучше. Хотя времени полно, я делаю всё быстро — ещё со времён академии утренняя рутина стала чем-то коротким, чем-то, чем можно пренебречь при расчётах, и я не хотел, чтобы она становилась чем-то большим: никаких новостей, приветствия прохожих, утреннего кофе или что там делают по утрам исключительно счастливые люди — лишь приятно суровое начало дня, которое как бы протирало мои прозрачные очки от розового налёта.

По пути в участок я всё же решил выпить кофе. Люди любят всё усложнять, в погоне за мнимой бодростью они выдумали эту чёрную, горькую жижу — хотя и на этом они не остановились, они пошли дальше: узнали, отчего кофе так бодрит и создали энергетик — приторно сладкую газировку с большой дозой кофеина, порой я встречаю даже таблетки с кофеином — боюсь представить, что они делают с организмом... Хотя конечно, кофеин, как и любой другой стимулятор нервной системы, вызывает толерантность, он не бодрит, лишь блокирует рецепторы, а когда его действие прекращается — усталость ударяет с новой силой, мозг создаёт ещё больше рецепторов — а теперь представьте, что произойдёт с человеком, который каждый день пьёт кофе, если оно у него вдруг закончится?

Кофе не бывает без пончика, а пончик не бывает без полицейского! Единственное, что я пока ещё не полицейский... Значит, самое время идти в участок! Мимо серых улиц я шёл, шёл и испытывал некий страх, страх не оправдать чьих-то ожиданий, в первую очередь своих собственных. Если бы у меня был выбор, я бы наверное не родился, но вот парадокс: "Я" есть совокупность нейронов и связей между ними, которая к тому же изменчива, что не даёт гарантий неизменности моего выбора — сегодня я с горящими глазами иду в участок, точно испуская свет во все стороны, а завтра уже буду со слезами на глазах завязывать петлю на шее. Люди привыкли говорить "такова жизнь" — однако жизнь не такова, ты хочешь убить себя лишь оттого, что на инстинктивном уровне понимаешь: тебе ничего не светит — отсюда и пошло, будто самоубийцы — слабаки, ведь чисто с эволюционной точки зрения это действительно так — если мой мозг подумает, что я не должен был пройти естественный отбор, то так и будет. Получается, чтобы жить, не достаточно просто выживать? — Да, именно так, если ты не можешь исполнить свой животный инстинкт — перебить всех, кто слабее и выебать всех, кто красивее — ты должен духовно просветляться, творить — так ты сможешь обмануть свой мозг, убедить его, что ты всё же чего-то стоишь. Я телом не Аполлон, душой не Иисус, умом не Эйнштейн — так чего я стою?

Проходя мимо очередного здания я почувствовал приятное тепло на лопатках — либо на меня нагадила птица, либо солнце уже встаёт, я оборачиваюсь, в надежде, что ослепну — и оно слепит, каким бы узким ни был луч, он будет слепить. Чем ярче свет, тем больнее на него смотреть. И вот наконец я вижу: чёрное высокое здание, с большими окнами, стены обложены керамической плиткой, которая отражает жилой дом напротив, над входом огромный городской герб, над ним двухглавый орёл, головы его повёрнуты по разные стороны, вместе они видят всё, в отличии от полиции, может поэтому они так грозно выставляют напоказ свои языки, будто вот-вот из их клювов вырвется пламя? Снизу надпись "полиция" — ни больше, ни меньше. Я поднимаюсь по широкой, светло-серой лестнице, мимо меня проходят мои будущие коллеги, я поздоровался с одним из них, он поздоровался в ответ, но не как с коллегой, а как с гражданским. Как ни крути, а встречают тут по одёжке, которую, к слову, я сейчас иду получать. Только я вхожу, замечаю — у стойки регистрации стоит, судя по всему, начальник отдела. Он похож на старый, добротный клинок, что годами лежал в ножнах: униформа выглажена безупречно, но потертости на портупее и чуть выцветшая нашивка кричат о тысячах выездов и ночных дежурств. Осанка — не просто выправка, это внутренний стержень, стальная проволока, проходящая через всё его существо. Он — боец, это ясно с первого взгляда. Но за что он борется? За букву закона или за справедливость, которая где-то за его пределами? Легкие морщины у глаз, похожие на лучики, говорят о том, что он много улыбался, но сейчас они кажутся следами от былых улыбок, хранящими память о них. А сами глаза... они горят живым, почти детским любопытством, будто он только вчера выпустился из академии и всё ещё верит, что может изменить мир. На что он потратил десятилетия? На то, чтобы эта искра не угасла? Мне страшно и интересно это узнать.

— «Опоздал на 40 секунд, — заметил начальник отделения МВД города Х. — Мои внутренние часы спешат, им уже сорок лет — а всё равно проспать боятся», — Я пришёл впритык, так что спорить бесполезно, к тому же работа ответственная, эти 40 секунд могли бы стоить кому-то жизни... Маловероятно. Но. Страшно даже думать.

— «Я... Немного растерялся?.. И я не знал о...» — Я решил не упоминать его внутренние часы, не знаю почему, но мне показалось, что это было бы глупо с моей стороны. После моих слов начальник стал с невероятной интенсивностью изучать меня, создавалось впечатление, будто по одному лишь взгляду на меня он узнал всё — от корки до корки, от момента, когда я впервые увидел свет, до момента, когда я увижу его в последний.

— «Не оправдывайся. "Я не знал" или "я растерялся" — последнее, что я хочу слышать, когда ты будешь докладывать мне о проваленной облаве. Здесь ты либо ориентируешься с полоборота, либо идешь учиться на бухгалтера. Понятно?» — тон его голоса был мне не понятен, и строг и мягок одновременно, и оттого хотелось вслушиваться в его слова, он как-будто хотел, чтобы я сам определился, верить ему, или нет, но не успел я подумать, как из меня вырвалось...

— «Так точно, товарищ Полковник!» — Полковник с большой буквы, не иначе, и я понимал это на подсознательном уровне — с начальником мне точно повезло.

— «Меня зовут Андрей Савин, но для тебя пока товарищ полковник. А ты у нас...?» — Тон голоса его смягчился — главный урок на сегодня уже был преподан.

— «Вересов. Вересов Виктор Павлович, если быть точным»

— «Ну-с, Витя, пойдём, выдадим тебе форму, познакомлю тебя заодно с напарником», — после этих слов он, не оборачиваясь, пошёл в коридор, а я молча за ним.

Так мы дошли до оружейной, там нас встретил старший прапорщик и дежурный по отделению Николай Сотников — суровый на вид мужчина, даже с майором был немногословен, но было видно, что они друг-друга безмерно уважали. Савин перечислял фамилии людей, а Сотников отвечал "нет", "не подходит", "сомнительно" пока наконец они не сошлись на Морозове — я не знал его, но, предположительно, он станет сегодня моим напарником, да и не только сегодня — на время стажировки я точно весь в его распоряжении. После этого Сотников выдал мне экипировку:

1. Тактический жилет, мой второй скелет, моя мобильная крепость, пропахшая казённой синтетикой, пылью и чужим потом. Куча лямок, молний и карманов, в том числе большой карман для бронепластины спереди, пока пустой, но уже обещающий лишних 10 килограмм к переносимой мной массе. Скоро я по-настоящему почувствую весь груз этой службы.

2. Поясной ремень. Тяжёлый, кожаный, с массивной пряжкой. К нему прилагалась кобура, чёрная, угловатая, наручники — две стальные челюсти, сложенные в плоскую сумочку, холодные и безликие, их щелчок означает конец чьей-то свободы.

3. Резиновая дубинка, о ней сказать особо нечего, просто кусок вулканизированный резины — веский аргумент в уличном споре.

4. Рация. Шипит, трещит, пуповина, связывающая меня с миром таких же как я. Вместе с ней мне даётся второе имя, позывной: "Патруль-13", рабочая частота 156.8 мГц и... Что же он там говорил... А! Точно! Перед выходом надо проверить связь.

5. Фонарь, солидный, в стальном корпусе — он не для того, чтобы искать ключи под тумбочкой, он — мой карманный проводник в царство ночи.

6. Блокнот и ручка. Странно, да? На фоне всего остального они кажется беззащитными, но именно в этом блокноте останется всё, что я не готов доверить своей памяти — адреса, номера и судьбоносные мелочи. Не уверен, что мне должны были его выдать.

7. Пистолет — наверное ключевой атрибут полицейского. Мне достался новенький ПЯ, кажется, их начали производить в 2003. Весит, по ощущениям килограмм. Чёрная, ребристая рукоять была прохладной на ощупь, пистолет сильно отдавал оружейной смазкой, надеюсь, мне никогда не придётся им воспользоваться. Смерть не для того с косой ходила, чтобы люди в друг друга стреляли.

После этого особого обряда мне выдали ключ от шкафчика, он был немного помятым, как и все остальные, тёмно-синего цвета, с тремя узкими горизонтальными прорезями в центральной верхней части — для циркуляции воздуха. Открыв шкафчик я обнаружил толстый слой пыли на дне — шкафчиком давно не пользовались. На внутренней стороне дверцы было небольшое зеркальце, в нём я видел уже не себя, в нём я видел молодого патрульного полицейского. Я быстро переоделся в форму и взглянул на себя ещё раз — чёрные берцы, которые, казалось, позволяли мне идти по любой грязи, Почти чёрные брюки с тем самым ремнём и куртка такого-же цвета. Да, я готов.

Где-то там меня уже ждал Морозов — мой новый напарник, а вместе с ним меня ждало новое начало.