Сверчок и зеркало

— Какое же здесь злое комарье!

Слова эти были сказаны летним вечером 1427 года Господня в заболоченной местности близ устья Тибра, заросшим берегом которого устало двигалась маленькая процессия. Возглавляли ее два всадника. Оба они были перемазаны глиной и илом, словно простые землекопы, и вели оживленный разговор, порой пересыпая речь свою ученой латынью. Позади по тропе растянулась цепочка слуг. Трое верховых, при оружии, еще трое пешком, с лопатами и кирками, а самым последним тащился мальчишка-погонщик с двумя вьючными мулами.

Первый всадник, тот, что и произнес обвиняющую комаров фразу, возрастом подобрался уже летам к пятидесяти, однако не утратил стройности тела и живости движений. Лицо его казалось примечательно скорее общим выражением ума и достоинства, нежели правильностью и красотою черт. Темные с проседью волосы слегка вились, близко посаженные небольшие глаза смотрели зорко, с выражением лукавым и слегка циничным. Чувствовалось, что человек сей изрядно терт жизненными жерновами. В седле он держался с умением завзятого путешественника.

Спутник его был лет на десять моложе. Смуглый, узкоплечий, с резкими чертами лица, он имел цепкий и уверенный взгляд человека, который своего не упустит. Со старшим товарищем своим был он на короткой ноге, что и подтвердил, со смешком ответив:

— Они взимают десятину, Поджо, за наше пребывание здесь.

Старший всадник ожесточенным шлепком ладони расправился с очередным кровососом, размазав по загорелой шее кровь, и проворчал:

— Поистине эти твари — демоны здешней округи. А ты еще удивлялся, друг мой, что сии места столь заброшены…

— Не отвлекайся, Поджо. Так что же ответил кардинал агнцам, готовым к закланию?

— О, мессер, его ответ был изумителен в своей простоте и честности. «Увы, я не голоден!»

И Поджо рассмеялся. Его собеседник слегка улыбнулся.

— Тебе бы записать все эти истории, — заметил он. — Занятная бы вышла книжица.

— Боюсь, если я изложу сии курьезы на бумаге, они вызовут гнев Святого престола, —ответил Поджо. — Да и самого меня берут изрядные сомнения: порой уж больно пошлы и скабрезны сии анекдоты. Ну как, к примеру, запишешь такое…

Он лукаво прищурился.

— Вот представь: курия отправляется в Феррару. Водой, на барке. Разумеется, вино и куртизанки. Проплывают мимо селения, где на пристани стоит еще одна падшая девка, из того разряда, что попроще. И вот смотрит сия распутница на развеселую компанию и орет на всю реку: «Пошто?! Пошто вы понабрали с собой шалав из Рима?! Здесь свои найдутся в достатке!» Забавно, не так ли? Но разве достойно сие быть запечатленным?

— Я уверен, что перо твое будет настолько изящно, что сможет преобразить любую скабрезную байку, — искренне ответил его спутник, спрыгнув из седла наземь. Поджо спешился с меньшей прытью и слегка потер поясницу.

— Тогда лучше прочти черновик моего трактата. Поверь, я вложил в него гораздо больше труда и стремления к изяществу мысли.

И они, оставив лошадей на попечение слуг, отправились к раскинутому под пинией шатру, где уже дожидались чистая вода для умывания и накрытый к ужину стол.

Винченцо Бруни, по-простому Ченцо Сверчок, сидел на берегу пруда и кидал в воду камешки. С полчаса назад он сытно поел каши с луком, погрел уши у костра, слушая взрослые разговоры, и теперь как мог развлекал себя, покуда лагерь готовился ко сну.

Ченцо наняли вместе с мулами на постоялом дворе под Римом, где благородные господа остановились на ночлег. Сначала-то наняли его старшего братца Паоло, но тот накануне что-то съел, маялся животом, так что матушка отправила на заработки младшего, велев тому рот не разевать и за животинами смотреть в оба глаза.

За какой надобностью благородные господа поперлись в устье Тибра, где безлюдье, малярийные болота и комарье, матушка не спрашивала, а Ченцо и подавно бы не отважился. Знай Сверчок свой шесток!

Господа велели раскинуть лагерь на поляне у источника и кажный божий день с утречка таскались на заиленный берег Тибра и ковырялись там в глине и грязи, сквозь которую кое-где проступали остатки стен. Называли они сие место Остией. И так уже неделю с лишком!

Ченцо поневоле таскался с ними, но все время был на отшибе: смотрел за мулами и лошадьми, следил, чтоб не разбежались, не забрели в болота, не нажевались какой дряни. Грузил по утрам и вечерам на животин вьюки. Несложно, но страсть как скучно!

Прочие слуги с Ченцо особо дел не водили. Чего им, взрослым, мальчишка-недомерок? Они, как понял Сверчок, почти все (окромя повара) были наняты молодым мессером, но те, что возились с лагерем и долбили кирками глину, были римлянами, а вот те трое, что при оружии, имели иной, северный выговор. Впрочем, оружные все больше молчали, слонялись вокруг и порой зыркали так, что сердце в пятки падало.

Господа же азартно лазили по развалинам, промеж кирпичей, показывали друг другу какие-то черепки, сыпали мудреными словами, а вечерами выбирались с бокалом вина под звезды и подолгу разглагольствовали, сидя под защитой жаровни с углями, чей дым отгонял комаров.

Старший господин, мессер Поджо, казался человеком веселым и шибко ученым. Все гремел латынью, точно священник какой.

Младший же был сдержанным, непонятным. Слуги его называли мессер Джованни, но Ченцо еще на постоялом дворе приметил, что употребляя сие имя, те, северные, сначала словно бы запинались.

И чего они ищут в этой Остии, думал Сверчок. Неужто клад?

Он пошарил вокруг, но камешки и комья земли поблизости закончились. Ченцо поднялся на ноги и побрел вдоль берега, понемногу отдаляясь от лагеря. Шуршали тростники. Звенели комары. Плыла, изредка скрываясь за белесыми перьями облаков, круглая теплая луна. Точно золотая монета великого весу и цены.

А, может, и впрямь здесь есть клад какой? Может, он его сам и отыщет?

Мысль эта как попала в башку, так и свербила там. Представилось, как возвращается он на постоялый двор и рассыпает перед обомлевшей родней серебро из горсти…

Сквозь мутную воду что-то слабо блеснуло. Луна на воде играет, подумал Ченцо, замедляя шаг. Но вот луна померкла, укрывшись облачком, а мерцание осталось. В иле, под самым берегом лежало что-то, едва заметно посверкивая металлом. Будто ждало да звало.

Ченцо поспешно пал на колени, потянулся да и сверзился со скользкого берега прямо в пруд…

— Отменное вино, Поджо. Помнится, такое вот любил твой прежний господин, папа Иоанн?

— Да, неаполитанский грешник знал толк и в вине, и в женской красоте. Вот уж кто прожил век ярко и бурно, как комета, всколыхнувшая своим явлением небеса. Найдется ли в будущем тот, кто его затмит?

— Во грехе или в жажде жизни?

— Порой кажется, что понятия сии сродственны, друг мой…

— Мессеры! — позвал робкий голос.

Собеседники, сидевшие у шатра на покрывале, удивленно обернулись. В отдалении стоял босой мальчишка в мокрой одежде. С волос на лицо еще стекали струйки воды.

— Чего тебе, парень? — благодушно спросил старший, опознав нанятого погонщика. — Да ты мокр, точно болотная крыса. Кто ж купается одетым?

— Я… вот… нашел, — погонщик боязливо протянул Поджо вещицу, которую до того держал в сжатом кулаке.

Поджо присмотрелся. Сначала с пренебрежением, но затем с возрастающим интересом. Взял вещицу в руки, повертел, цокнул языком.

— Друг мой, отрок заслужил добрую награду…

— Подойди,— велел мессер Джованни.

Он развязал поясной кошель и бросил погонщику дукат. У мальчишки даже руки задрожали: видать, отродясь не держал золота. Потрясенный и обрадованный, он поскорее спрятал монету и вытер лицо мокрым рукавом.

— Где ты это взял, парень? — спросил Поджо.

— Там,— малец торопливо указал на тростниковую стену, скрывавшую гладь воды. — В пруду… Оно блестело.

— Завтра с утра покажешь, — распорядился Джованни. — А сейчас сушись и ступай спать. Скажи Пипо: пусть даст тебе одеяло.

Мальчишка торопливо поклонился и убежал прочь.

— Зеркало,— уверенно произнес Поджо. — Древнее бронзовое зеркало.

Они вернулись в шатер, где на раскладном столике горел канделябр с парой свечей. Поджо положил предмет на скатерть и сейчас осторожно тер его попеременно то кончиком ножа, то влажной тряпицей, отскребая приставший ил.

Одна сторона зеркала была столь тщательно отполирована, что, несмотря на царапины, кое-где исчертившие бронзу, в целом и по сию пору осталась гладкой. По ободу шли глубоко прорезанные буквы, сейчас изрядно забитые окаменевшей грязью.

— Не латынь, — удивленно произнес Джованни. — Разве оно не римское?

— Буквы отчасти напоминают латынь, отчасти греческий, — уточнил Поджо.

— А отчасти невесть что. Как это читается? Что это за язык?

Поджо лишь покачал головой и снова принялся тереть бронзу, смачивая тряпицу в воде с уксусом. Терпеливые усилия его постепенно принесли плоды: сквозь корку грязи, ила и патины постепенно начала проступать гравировка.

Обнаженный юноша в изящных сапожках и широкополой шляпе, был изображен вполоборота к зрителю, так что сразу бросалось в глаза: из затылка у него вырастает второй лик, столь же юный и беззаботно улыбающийся.

Вся поза юноши, а он стоял, выпрямившись и подбоченившись, выражала уверенность и даже властность. Левая рука сжимала ключ.

— Янус? Двуликий римский бог? — спросил Джованни.

— Возможно. А что если Меркурий? Взгляни-ка на сапожки и шляпу. Это ведь петасос, шляпа путешественников.

— У Меркурия ведь не бывает второго лица. И нет ни кадуцея, ни крыльев на обуви.

— И впрямь. Но лики Януса часто разнятся. Наш же герой вечно молод…

— Мальчишка сказал, оно блестело, — задумчиво пробормотал Джованни, забирая у Поджо находку. — Но оно же все в грязи и патине. Как оно могло блестеть?

Он перевернул зеркало и всмотрелся в бронзу, словно надеясь уловить в потускневшем от времени металле свое отражение, но темная гладь явила лишь расплывчатую тень.

Ченцо не спалось. Давно уже замер лагерь, погасли свечи в шатре, и лишь часовой, коего выставляли на ночь, то бродил вокруг, то сидел у костра, где были развешаны для просушки сверчковы вещички. Сам Ченцо лежал под теплой попоной, выделенной ему старшим слугой, и мечтал.

Тяжесть дуката грела душу.

А вдруг там, среди грязи, есть что-то еще?! И если он изловчится и достанет, то мессеры оделят его еще звонкой монетой? То-то удивится матушка, когда он, мелкий Сверчок, явится домой с полным кошелем золота!

Порыв ветра прошелся над лагерем, заставив заскрипеть ветви деревьев. Захлопала парусина шатра, перепуганно заржали лошади. Зашелестели тростники.

Краем глаза Сверчок успел уловить смутную тень, что скользнула и исчезла, на миг пригасив лунный свет. Ровно здоровенная летучая мышь. Может, здесь не только зверские комары водятся?! Говорят, ночные летуны пьют конскую кровь…

Ченцо замер. Выждал чуток и осторожно вылез из-под попоны.

Часовой у костра, стоял, вскинув голову, и озадаченно смотрел во тьму, туда где тонули в ночи кроны пиний. Пламя еще металось, дым тек рваными клочьями. Кружился поднятый пепел, оседая наземь.

Сверчок поспешил к лошадям и мулам. Те нервно прядали ушами, всхрапывали, раздували ноздри, но бежать не рвались. Ченцо погладил каждую животину, пошептал ласково, и они мало-помалу притихли.

Да и пламя…. пометалось, пометалось и успокоилось.

Увы, утро не принесло желанной выгоды.

Ченцо нырял и нырял в пруд, точно утка. Слуга из римлян, умевший плавать, составил ему компанию, но оба лишь перемазались илом и запыхались. Стало припекать солнце.

— Пустое, — наконец махнул рукой мессер Поджо. — Чтобы что-то здесь отыскать, нужно для начала осушить пруд, а сия работа не по нашим силам. Вылезайте.

— Время уже позднее, — заметил мессер Джованни. — Пока выдвинемся, наступит полдневная жара.

— Дадим людям передышку, — предложил Поджо. — А сами после сиесты, под вечер, проедемся до взморья. Тут всего-то пара миль. Эй, отрок, — обратился он к Сверчку, который стоя на травке, натягивал сорочку, — видел ли ты когда-нибудь море?

Ченцо помотал головой. Какое такое море?! Он прежде и не выбирался никогда со двора. Даже в Риме не был…

— Ну, вот и поедешь с нами. Повезешь вьюк. Заодно и посмотришь.

Тянуло свежим ветром. Непривычно горьковатый, он кружил Сверчку голову, заставляя пялиться вдаль, туда, за кроны пиний, где орали чайки.

Мессер Поджо улыбался, точно в предвкушении. Мессер Джованни чуть хмурился, точно ветер этот и ему бередил душу, рождая странные мысли.

Двое охранников бесстрастно поглядывали по сторонам. И все же дым первыми увидели не они. Дым приметил Сверчок, жадно зыривший вокруг. Удивился и успел даже ткнуть пальцем в ту сторону.

А потом послышался резкий свист, и вопли, и кто-то прыгнул сзади на круп мула и врезал Ченцо кулаком в висок так, что он кулем повалился в не знавшую косы траву.

Чувства возвращались неохотно. Башка раскалывалась от боли. Накатывала тошнота, дышать было ой как тяжко. Лежал он на жесткой земле, на пузе, рубашка задралась, и камни впивались в бока.

Сверчок поерзал и кое-как открыл левый глаз. Правый-то заплыл так, что и веки не разлепить.

Высмотрел Ченцо немного, но и увиденное привело его в ужас.

В десятке шагов от него валялся один из охранников. По всему, мертвый. По слипшимся от кровищи волосам на затылке бродили слепни. Из-под тела расплывалась темная лужа, постепенно впитываясь в землю.

Сверчок дернулся, отворачивая голову от страшного зрелища. Перевернулся на бок и понял, что руки у него стянуты за спиной веревкой.

— Глянь, малец очухался! — прорычал близко над башкой чей-то хриплый голос, а следом грубая рука сгребла Ченцо за шиворот и усадила, оперев спиной о камень. Затекшие плечи заныли. Теперь, ежели осилить и приподнять тяжелую, точно ядро, голову, можно было осмотреться.

Избавления от жути увиденное не принесло. Напротив, страшно стало до одури.

По берегу, что полого спускался к речной воде, бродили вооруженные люди. Смуглокожие, по-чудному одетые. Горел, потрескивая, костер. Видать, его-то дым и высмотрел Сверчок с тропы.

У берега, наполовину скрытое высоким тростником, покачивалось на высокой волне длинное судно об одной мачте. Парус был свернут на рее, весла убраны.

Морские разбойники, обмирая, понял Ченцо. Берберы. Они порой тревожили побережье, пробираясь в устье Тибра и даже подымаясь по реке. Все, пропала твоя головушка, Сверчок! Продадут тебя в рабство и сгинешь ты в чужой земле навсегда без следа и памяти…

— Эй, отрок, только не рыдай, — раздался сбоку негромкий голос. — И без того тошно.

Сверчок повернул башку. Рядом, у поваленной пинии, сидели на земле оба мессера. Руки и ноги связаны, одежда порвана. У мессера Поджо разбита губа, у мессера Джованни ссадина на лбу.

Подале лежал на земле второй слуга. Без чувств, но судя по заломленным назад рукам, пока живой. Мертвого-то зачем вязать?

Сверчок шмыгнул носом и стиснул зубы. Легко говорить "не рыдай", коли сам взрослый да богатый...

— Зря мы вчера вспомянули Бальтазарре Коссу, папу-пирата, — пробормотал мессер Джованни, пытаясь плечом стереть со щеки набежавшую из ссадины кровь. Не получилось, капли падали на тонкое полотно рубашки.

— Думаешь, это его проклятая душа решила повеселиться и подгадить нам прямиком из ада? Он ведь в обиде на твоего отца…

— Мой отец дал ему убежище.

— Но не вернул денег…

Мессер Джованни вскинул голову, с острой тоской вглядевшись в вечернее небо.

— Неужели придется повторить судьбу Вакха, попавшего в плен к пиратам? А, Поджо?

— Увы, друг мой, путы сами не спадут. А эти подонки не превратятся в дельфинов. Попробуем договориться…

Последние слова были произнесены вовремя. От группы пиратов как раз отделился крепкий молодчик, судя по цветастой одежде и богато расшитой серебром перевязи, главарь и размашисто пошагал к пленникам. Сопровождали его два мавра совершенно, на взгляд Сверчка, зверской наружности.

— Какой-то он не слишком берберистый, — едва слышно пробормотал Поджо, но тут же выпрямился, расправил плечи и принял уверенный вид. Вовремя: главарь уже подошел к своей добыче.

— Ну что?! — громогласно рявкнул он, вставая перед пленниками и уперев руки в бока. — Очнулись, ублюдки?!

Сверчок мимолетно подивился наблюдательности мессера: пусть молодчик и был одет по-чужеземному, в широкие синие шаровары и просторную рубаху, перетянутую алым кушаком, но на лицо был чисто неаполитанец или калабриец. И бороду брил.

Да и слова свои прорычал жестким сицилийским говорком.

— Слушай, любезный рейс, — спокойно произнес в ответ Поджо, — к чему излишняя грубость? На что тебе лишние заботы, когда можно решить дело миром? Я Джанфранческо Поджо Браччолини, секретарь папской курии. А это мой младший брат Джованни. Мы зажиточные люди. Отпусти брата в Рим, и он принесет выкуп за меня и слуг…

Слова были столь здравы, что Сверчок уже начал надеяться. Но резкий хохот пирата расколотил его надежды в щепки.

— Это ты славно придумал, — отсмеявшись, произнес главарь. — Я наслышан, что ты мошенник и умеешь убалтывать простофиль. Но не сейчас. Ты и впрямь Поджо Браччолини, а вот он…

Главарь внезапно выдернул из-за пояса кривой нож и, в единый миг очутившись подле Ченцо, приставил кончик острия к его левому глазу.

— А ну, признавайся, — рявкнул он. — Кто он таков?! Живо говори, пока не сделал тебя слепым!

У Сверчка от ужаса вырвался лишь сдавленный скулеж.

— Оставь сопляка! — с брезгливостью в голосе произнес мессер Джованни. — Ничего он не знает.

— Он-то, может, не знает, — с едкой усмешкой произнес пират. — А вот я знаю. Ты Козимо де Медичи, старший сын флорентийского толстосума-банкира Джованни. Мы тебя не первый день высматриваем. Думали наведаться в твой лагерь сегодня ночью, но ты сам явился в наши руки.

— Но тогда ты тем более должен знать свою выгоду, рейс, — вмешался в разговор Поджо. — Ты же понимаешь: его отец…

— Отвалит вдоволь монет за жизнь наследничка?! Само собой! А вот сколько заплатят его враги за его смерть или за его неволю… У твоей семьи ведь много врагов, да, Козимо?!

Лицо мессера «Джованни» потемнело. Он и Поджо переглянулись.

— Прости, друг мой, это была поистине дурацкая идея — отправиться сюда со столь малой свитой, — понурившись, произнес Поджо. И Ченцо вдруг ясно понял: спета его сверчкова песенка.

Ударил в лицо жаркий ветер, взметнув пыль и песок. Застонали старые пинии. Тростники пригнулись к мутной воде Тибра, а по ней пошла крупная рябь. Волна накатила на берег. Судно закачалось, заскрипев снастями.

Сверчок отчаянно раскашлялся: песок запорошил глаза и набился в рот. Рядом грохотал горлом мессер Джованни, тоже наглотавшийся пыли.

Пират запрокинул голову, из-под руки следил за раскидистыми деревьями по ту сторону поляны, за спиной Сверчка.

— Что это? Птица?!

Один из мавров вскинул арбалет, но выстрелить не успел.

В первый момент Ченцо и впрямь подумал, что это какая-то невиданная птица, огроменный чернокрылый коршун, что упал с неба на человека, словно на цыпленка, и вновь взмыл в небеса с вопящей добычей. Взмыл — и разжал когтистые объятия.

Мавр рухнул с высоты, покатился по берегу, врезался телом в тростниковую стену. Замер.

Орали пираты, набегая от костра. Свистнул арбалетный болт. Главарь, выдернув из ножен меч, вопил что-то своим людям. Сверчок ошалело моргал, щурясь на внезапно померкший вечер.

Крылатая тень повисла над Тибром. И тогда Ченцо в панике осознал — демон.

Теперь Сверчок видел его ясно: фигура, так напоминавшая человека, но с распростертыми черными крыльями, что лениво ловили ветер. Белое полотно одежды плескалось в воздухе, кровавилось по подолу вышивкой. Черные волосы шевелились над лицом, и Сверчок с омерзением понял, что это и не волосы вовсе. Змеи.

Кто-то снова выстрелил из арбалета. Демон легко поймал в кулак летящий болт и швырнул назад, словно молнию. Раздался вопль боли, и еще одно тело упало без признаков жизни.

Демон, едва всплескивая крылами, опустился на песок. В руке его внезапно возникли двузубые вилы. Пираты, подбадривая себя яростными воплями, толпой ринулись на него, и Сверчок увидел, как змеи вытянулись и раскрыли пасти…

А демон рассмеялся.

Ченцо зажмурился и пытался молиться. Вот она, погибель! Сейчас демон расправится с пиратами и возьмется за пленников. Ой, матушка, зачем ты меня сюда послала…

Сколько прошло времени, он не знал. Минута? Две? Три? Настала тишина. Смолкли приказы, и проклятья, и крики боли. Теперь лишь стоны и невнятные всхлипы раздавались на берегу. Рядом хрипло дышал мессер Джованни, или как его там зовут… Бормотал про себя, сбиваясь на каждом слове:

— et… dimitte… nobis debita… nostra…

Тишина сделалась невыносимой. Сверчок собрал все ошметки смелости и открыл глаз: не пропадать же в неведении.

От увиденного его затошнило. По всему берегу валялись трупы и умирающие. Кто-то в траве еще шевелился, дергаясь и бормоча.

Демон стоял у воды, опираясь на вилы. Волосы-змеи медленно, словно насытившись, клубились у его лица, над торчащими, как у лошади, ушами. Будто почуяв на себе застывший взгляд Ченцо, демон обернулся, оскалив зубы.

Рассмеялся. Отвернулся.

Из-за деревьев вышел второй крылатый демон — синекожий, в красной тунике, с рыжими вздыбленными волосами и тяжелым молотом в руке. С довольным видом оглядел побоище и направился к главарю пиратов. Тот лежал на песке, еще живой, тщетно зажимая ладонями кровавую рану на груди.

Рыжеволосый что-то гортанно сказал и, без усилия подняв каменный молот, опустил его на голову раненого. Хрустнул череп.

Сверчок охнул. Поджо Браччолини поморщился. Козимо де Медичи стиснул зубы.

Рыжеволосый шел от пирата к пирату. Молот подымался и опускался. Подымался и опускался.

Когда на берегу остались изуродованные тела пиратов, а живые — и господа, и слуги — в оцепенении ожидали ужасного конца, из вечерней мглы болот появилась женщина.

Она несла факел, и яркий свет его ореолом дрожал над бледным лицом, обрамленным вьющимися темными прядями волос. Одеяние едва прикрывало колени. Змеи оплетали предплечья женщины, и крылья за спиной казались кроваво-алыми.

Если это смерть, то она красивая, успел подумать Ченцо, прежде чем глаза его сомкнулись, и чернота беспамятства окутала разум.

***

Женщина остановилась над Поджо и Козимо, повела рукой, и путы на руках и ногах пленников зашевелились, точно ожив. Развязались узлы, упали веревки.

А женщина произнесла на старой латыни:

— Пойдемте.

***

Пламя факела взметнулось высоко, высветив каменные стены и двускатный свод, покрытые росписью по штукатурке. Краски были насыщенными, радостными, фигуры — полными жизни. Изгибали тела танцоры, перебирали струны лир и дули в свирели музыканты, тянулись ввысь растения, над которыми носились птичьи силуэты.

Ниши, уставленные глиняной посудой. Вытесанные из песчаника кресла у стен и такие же каменные ложа. И те, кто спят на этих ложах, укрытые истлевшими покрывалами, спят уже долгие века.

Демоны-мужчины остались у входа. Замерли в безмолвии, загораживая дорогу к ступеням, ведущим назад, в душную тьму болот, через которую путники пришли сюда.

Женщина прошла вперед, развернулась к двум смущенным и встревоженным людям. Молчала, вглядываясь в лица.

— Где мы? Кто это построил? — наконец осмелился заговорить Поджо.

— Расны, — кратко ответила женщина.

— Расны? — в недоумении переспросил Поджо.

— Тиррены, — подсказала женщина. — Иначе туски. Так называли этот народ те, кто сломал его волю. Это дом смерти раснов.

Поджо понимающе кивнул. Он знал о народе, который завоевали и поглотили римляне. Но никто не ведал толком, что это был за народ. Не осталось ни языка, ни обычаев, ни книг, ни памяти. Он сгинул в забвении, как многие племена прежде.

Женщина повернулась к Козимо.

— Ты пришел. Кулсанс увидел тебя в своем зеркале. Так было предначертано. «Пришелец с севера, из Фезулы, станет первым ключарем прошлого».

— Кто-кто увидел? — настороженно пробормотал Козимо.

— Кулсанс. Двуликий. Господин врат меж прошлым и будущим. Он сказал: врата раснов захлопнулись много веков назад, врата засыпаны землей забвения, и ты тот, кто начнет копать. И ты тоже, — добавила она, обращаясь к Поджо. — Ты уже много лет отворяешь врата квиритов. Но земли забвения слишком много, она тяжела. Долго копать. Квириты засеяли землю своим прахом, покрыли своим пеплом. А врата раснов лежат еще ниже.

Речь ее звучала странно, архаичная латынь казалась грубой уху ученого, привыкшего к изысканному стилю Цицерона и Вергилия. Но каждое слово словно врезалось в уши.

— Пока ты ищешь, будет тебе удача, Козимо де Медичи. Ищи сам, помогай искать другим. Пока ищут твои потомки, будет слава всем им. Имя рода твоего возвысится, память твоя пойдет сквозь столетия. Сделай так, чтобы на памяти раснов стало меньше римского пепла. Приблизь открытие врат. Помоги вернуться нашей памяти. Ты даешь слово?

Козимо задумался.

— Но кто ты? — осторожно спросил он. — С кем я заключаю договор?

— Что тебе в имени, которое ты не слышал прежде? Я Ванф. Та, что встречала раснов у порога смерти и провожала в ее чертоги. Решайся.

Удача и слава. Будущее в обмен на память прошлого. Козимо помедлил еще мгновение и кивнул, соглашаясь.

Ванф опустила руку, и змея соскользнула с ее предплечья. Протекла по полу, обвила ногу Козимо. Исчезла. Он вскрикнул в растерянности и испуге.

— Это скрепит наш уговор, — улыбнулась женщина. — Люди забывают. Боль освежает память.

— А зеркало? — вспомнил Козимо.

— Оставь себе. Кулсанс желает посмотреть на новый мир. Идите. Стражи расступятся. Болота выпустят.

Она отступила, вытянула руку с факелом, и все вокруг, кроме узкой полоски света, падающей к двери усыпальницы, погрузилось во тьму.

Поджо и Козимо торопливо шагнули на эту полоску и побрели по ней. Они шли, казалось, бесконечно долго, словно с того света, но наконец стражи оказались рядом — безмолвные, крылатые, готовые повергнуть нарушителя ниц. И стало страшно сделать последний шаг.

Демоны переглянулись, сверкнув глазами. Усмехнулись робости людской. Отступили назад, к стене.

Стали фреской на истрескавшейся штукатурке.

***

Они перешагнули порог и разом оглянулись. Исчезла, словно провалившись в топь, древняя усыпальница. Сгинули крылатые демоны.

Вокруг лежало унылое вонючее болото. Сумерки звенели комарами и цикадами. Близился рассвет, и дымка тумана поднималась над спящим миром.

— Что же делать, друг мой? — в сомнении проговорил Козимо. — Не стали ли мы жертвой дьявольского наваждения? Что если я запятнал свою душу союзом с нечистью?

Поджо задумчиво наморщил лоб.

— Вопрос, прямо сказать, непростой и требующий тщательного осмысления. Но я скажу так. Лишь знание разрушает сомнения, лишь вера и знание смиряют демонов. Чтобы понять, во что мы ввязались, нужно искать. В конце-то концов, друг мой, мы все равно уже копали…

Он улыбнулся и слегка шлепнул Козимо по плечу.

— Идем. Удача и слава ждут тебя, друг мой.

Козимо сделал шаг и охнул: боль, словно капкан, сковала ступню, напоминая, что будущее легко не дается.

Но если привыкнешь, жить можно.

Так они шли сквозь малярийные болота назад к Тибру под звон комаров и лягушачий ор.

Поджо Браччолини, неутомимый исследователь античности, что объехал половину Европы, отыскивая, покупая, а порой и обманом добывая древние рукописи. Будущий канцлер Флорентийский.

Козимо де Медичи. Козимо Старший. Будущий «отец отечества».

А Ченцо по прозванию Сверчок? Он получил еще по дукату от каждого мессера за пережитые страсти, синяк на роже и смутные ночные кошмары о крылатом демоне. Деньги он отдал матери, синяк мало-помалу сошел, а кошмары остались при нем до конца дней. А были ли они долги, эти дни, кто вспомнит?

Сверчки-то зеркалам без интереса.