Сверх интеллект

— Миша, — любила повторять мать в той, прошлой жизни, когда вытирала мокрые руки о засаленный фартук, — ты точно когда-нибудь дошутишься. Ты подохнешь не как нормальные люди, а всё из-за своего языка и того, что у тебя в башке вместо страха — дырка. Тебя или пристрелят за анекдот на похоронах, или ты сам в пасть крокодилу залезешь, чтобы проверить, воняет у него из пасти или нет.

Миша тогда только ржал в ответ. Что ж, мамаша как в воду глядела: сдох он максимально тупо. Зато получил второй шанс. Теперь его звали Гацу. И, если честно, в этом мире, где все только и делают, что режут друг друга, его «отклонения» зашли как родные.

Дождь в Аме лил такой мерзкий, что казалось, будто само небо решило сходить по-маленькому на эту грешную землю. Гацу — элитный джонин Конохи двадцати пяти лет, специалист по тайдзюцу и скрытности — сидел на корточках на ржавой трубе и с ленивым интересом разглядывал труп чувака из Амегакуре.

— Слушай, приятель, — обратился Гацу к мертвецу, — у тебя лицо сейчас такое, будто ты узнал, что Хокаге ввел налог на выдох. Хотя тебе-то уже плевать. В аду налоги, наверное, только за отопление берут, а ты выглядел как парень с холодным сердцем... Ну, пока я тебе кадык не вырвал.

Гацу был настоящей машиной. А его пассивка «Адаптация» превращала каждый бой в прокачку: тело становилось крепче, рефлексы — быстрее. Чем дольше длилась эта Вторая мировая, тем сильнее он становился. Свои его уже побаивались.

Из тени сзади бесшумно вылез напарник — Тору. Такой же отбитый циник, как и сам Гацу.

— Опять с едой беседуешь? — буркнул Тору, вытирая окровавленный нож о шмотки убитого.

— Какая еда, Тору? В нем железа больше, чем мяса, да и позитивом не пахнет, — Гацу спрыгнул вниз, двигаясь плавно, как змея. — Мать в той жизни орала, что я от шуточек загнусь. А я смотрю на этот мир и понимаю: тут без стеба свихнуться проще, чем кунай поймать. Видел тех парней из Ивы? Прут так, будто им пообещали девственниц в раю и бесплатное пиво.

— Ну, мы их туда и пакуем, — хмыкнул Тору. — Коноха хочет быть главной сучкой на районе, так что удобрения для лесов нам нужны. Говорят, Ханзо Саламандра где-то тут бродит.

— О, Ханзо! — у Гацу аж глаза загорелись. — Обожаю парней в масках. Всегда хотел узнать, не чешутся ли у него усы под этой штукой. И вообще, саламандра — это же почти окорочок, если прожарить нормально. Как думаешь, если я откушу от него кусок, я начну ядом плеваться или просто обдристаюсь?

— Думаю, ты просто склеишь ласты, — отрезал Тору.

— Зато какой некролог! «Элитный джонин Конохи пал жертвой неудачного обеда». Это всяко лучше, чем сдохнуть в доме престарелых, пуская пузыри в кашу.

Они пошли через лес, обходя патрули Песка. Гацу кожей чувствовал, как сила внутри гудит. Последняя драка с кочевниками сделала его мышцы еще жестче, а зрение — как у тепловизора.

— О, гляди, — Гацу ткнул пальцем в дерево, где висел распотрошенный тренировочный манекен. — Вылитый мой бывший командир. Такой же пустой внутри и без башки.

— Твой командир неделю назад на мине подорвался, Гацу.

— Знаю, я же его и закапывал. Мировой был мужик. Даже когда у него кишки по веткам развесило, он пытался что-то про честь Конохи хрипеть. Я ему сказал: «Сенсей, расслабьтесь, вашу честь теперь черви будут оценивать, а у них с чувством юмора еще хуже, чем у Сарутоби».

Впереди замаячили костры лагеря Аме. Гацу достал кунай и чисто по привычке лизнул лезвие, тут же скривившись.

— Фу, привкус крови и дешевой стали. Ладно, Тору, пошли устроим им аншлаг. Если кто-то не сдохнет от инфаркта после моих шуток, значит, реально крепкий ниндзя попался.

— Ты псих, Гацу.

— Не псих, а адаптированный оптимист. Погнали, пока они не уснули. Не люблю резать спящих — у них рожи слишком скучные, даже не пошутишь напоследок.

Тень Гацу растворилась в стене дождя, и только его тихий, жутковатый смех еще пару секунд висел в воздухе. Вторая мировая война была в самом разгаре, и для Гацу это был лучший цирк в его новой жизни.

Они скользили по лесу, как два сквозняка, пока не наткнулись на небольшую стоянку под скальным навесом. Там, разложив свитки прямо на грязном камне, сидел их командир. Белая шевелюра Джирайи в полумраке светилась, как задница светлячка, а сам он с дебильной улыбкой что-то усердно строчил в блокноте.

— Командир, — Гацу спрыгнул с ветки, приземлившись без единого звука, — вы опять свои сказки для озабоченных строчите? Знаете, если враг нас окружит, я просто зачитаю им пару ваших абзацев. Они либо совершат массовое самоубийство от испанского стыда, либо подохнут от того, что у них мозг расплавится.

Джирайя дернулся и поспешно спрятал книжку за пазуху.

— Гацу, паршивец! Никакого почтения к великому писателю. Я, между прочим, черпаю вдохновение в этой суровой обстановке!

— Вдохновение? — Гацу присел рядом, вытирая кунай об рукав. — Жаба вы наша недоделанная, у вас же вкуса в женщинах вообще нет. Вечно западаете на каких-то «принцесс» с кучей комплексов или просто на всё, что имеет пульс и прическу. Командир, посмотрите правде в глаза: ваши книжки — это мусор. Если хотите знать, что такое настоящие женщины, я вас как-нибудь свожу в мой любимый бордель в Конохе. Там девчонки знают дело, никакой драмы про «судьбу» и «любовь до гроба». Только чистый профессионализм и никакого выноса мозга. Отношения — это для тех, у кого слишком много свободного времени и лишняя почка. А я ценю честный обмен: деньги на бочку — удовольствие в карман.

Джирайя вздохнул, потирая нос.

— Ты циник, парень. Мать бы тебя по голове не погладила за такие слова.

— Мать бы сказала, что я экономный, — Гацу ухмыльнулся.

В этот момент он закрыл глаза и «расширил» свое восприятие. Будучи отличным сенсором, он чувствовал поле боя гораздо лучше многих. В паре километров к северу пульсировали очаги чужой чакры — холодные и острые, как осколки льда. Ива. А вот чуть левее… Гацу внутренне поморщился. Там ощущалось нечто склизкое, тяжелое и до тошноты знакомое.

Орочимару. Этот бледный любитель змей ошивался неподалеку, и Гацу кожей чувствовал его взгляд, даже через скалы.

«Надо приглушить отдачу чакры», — подумал Гацу, моментально «сворачивая» свои каналы. — «Если эта змея или старый маразматик Данзо пронюхают, что я становлюсь сильнее и быстрее после каждой зуботычины, они меня в банку с формалином засунут быстрее, чем я успею дошутить про их ориентацию».

Он мастерски прикинулся уставшим, слегка ссутулился и тяжело выдохнул, скрывая, что его тело уже полностью адаптировалось к сырости и готово прорубить просеку в полку противника.

— Командир, — Гацу кивнул в сторону севера, — там в двух километрах отряд Ивы. Человек пятнадцать. Судя по тому, как они фонят, у них пара джонинов и куча пушечного мяса, которое еще верит в светлое будущее. Давайте я их немного... прополощу? У меня как раз настроение такое — хочется кому-нибудь объяснить, что лезть в Страну Дождя без зонтика и вазелина было плохой идеей.

Джирайя прищурился, глядя на Гацу.

— Пятнадцать человек? Уверен? Мои жабы-разведчики еще не докладывали. Ты растёшь как сенсор, Гацу. Смотри не перенапрягись, а то глаза лопнут.

— Не лопнут, Командир. Я их тренирую, глядя на ваши черновики — после такого ужаса мне уже ничего не страшно, — Гацу подмигнул Тору и растворился в стене дождя.

Он бежал по веткам, чувствуя, как с каждым прыжком его связки становятся всё эластичнее. Адаптация работала как часы. Впереди была кровь, грязь и куча плохих шуток. Идеальный вечер для того, кто уже однажды умер и решил, что второй раз это нужно сделать как минимум с музыкой.

Гацу двигался сквозь ливень, почти не касаясь стопами веток. Его сенсорика работала на полную мощность: он чётко различал пятнадцать пульсирующих огоньков чакры впереди.

— Ну что, ребята, — прошептал он сам себе, — надеюсь, вы написали завещания. Хотя, зная бюрократию Ивы, ваши вдовы получат только мешок камней и грамоту за подписью Цучикаге.

Он влетел в лагерь Ивы в тот момент, когда один из дозорных решил отойти по нужде. Гацу возник за его спиной, как дурной сон.

— Знаешь, приятель, — шепнул он на ухо шиноби, — говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Надеюсь, в твоей было поменьше камней и побольше девчонок, а то смотреть будет скучно.

Хруст шейных позвонков потонул в шуме дождя. Гацу не остановился. Его тело, разогретое бегом, вошло в режим «мясорубки». Каждое движение становилось всё более отточенным — «Адаптация» подстраивала суставы под вязкую грязь под ногами.

Когда через десять минут на поляну выскочили Джирайя и Тору, цирк уже подошел к финалу. Гацу сидел на горе из тел, задумчиво вертя в руках чей-то протектор.

— Командир, вы вовремя, — Гацу сплюнул кровь, которая тут же смылась дождем. — Я тут проводил опрос на тему «Кто хочет стать удобрением». Единогласно победили все присутствующие. Только вот один джонин пытался возражать, но я аргументировал свою позицию кунаем в печень.

— Ты... ты их один положил? — Джирайя ошарашенно оглядывал бойню.

— Ну, они очень просили, Командир. У них были такие скучные лица, я просто не мог оставить их в живых. Кстати, Жаба-сенсей, посмотрите на этого парня справа. У него нос точь-в-точь как у главной героини вашей прошлой главы. Такой же большой и не к месту.

Джирайя хотел было возмутиться, но вдруг замер. Его лицо мгновенно стало серым. Из тумана, со стороны Конохи, бесшумно выплыли две фигуры. Орочимару с его вечной змеиной ухмылкой и Тсунаде, выглядевшая так, будто готова была разбить кулаком саму скалу.

— О, глядите-ка! — Гацу шутливо отдал честь. — Святая троица в сборе. Командир, Змеиный Лорд и Леди-Азарт. Не хватает только Данзо с его коллекцией глазных яблок для полного счастья.

Орочимару скользнул взглядом по трупам, а затем задержал его на Гацу. Его глаза сузились, как у кобры.

— Впечатляющая скорость, Гацу-кун. Твои мышцы... они кажутся необычайно живыми для такого простого стиля боя.

— Это всё диета и воздержание, Лорд Орочимару, — Гацу широко улыбнулся, пряча дрожь в руках (тело как раз укрепляло кости после столкновения с техникой камня). — Воздержание от тупых вопросов и диета из чужого страха.

— Хватит болтать! — рявкнула Тсунаде. — Мы получили донесение. Ханзо Саламандра выдвинулся. Он уничтожил наш засадный отряд в пяти километрах отсюда.

Воздух внезапно стал тяжелым. Даже Гацу перестал паясничать. Его сенсорика вдруг взвыла от нестерпимого давления. С юга приближалось нечто... нет, не нечто. Бог войны этого региона.

— Командир, — Гацу посмотрел на Джирайю, — кажется, ваша встреча с кумиром состоится раньше, чем вы успеете дописать автограф.

Из пелены дождя, верхом на гигантской черной саламандре, медленно выезжал человек в респираторе. Его чакра буквально давила на землю, заставляя лужи вибрировать. Ханзо.

Тройка Сарутоби — Джирайя, Тсунаде и Орочимару — синхронно встали в боевые стойки. Гацу отступил в тень скалы, активируя скрытность на максимум.

«Ну что, Миша, — подумал он, чувствуя, как "Адаптация" начинает лихорадочно перестраивать его легкие, готовясь к ядовитому газу, — мама говорила, что я прыгну в пасть крокодилу. Крокодила нет, но огромная ящерица и мужик с мечом — тоже сойдет. Главное, чтобы у него под маской реально не пахло мятной жвачкой, а то я умру от разочарования».

— Командир, — негромко произнес Гацу из тени, — если вы выживете, я обещаю прочитать одну страницу вашей книги. Но только одну. Ханзо, дружище, ты хоть раз пробовал бриться, не снимая этой штуковины с лица?

Битва, которая навсегда изменит историю этого мира, была готова начаться. Гацу замер, его тело превратилось в сжатую пружину. Он собирался не просто выжить — он собирался увидеть, как рождаются легенды, и, если повезет, оставить на этой легенде свой след. Или хотя бы хорошую шутку.

Битва вспыхнула так, что у обычного человека глаза бы вытекли от одного вида этого хаоса. Ханзо не стал тратить время на светские беседы и сразу начал заливать всё вокруг ядовитым туманом, размахивая своей косой и превращая ландшафт в фарш.

Гацу чувствовал, как его тело буквально плавится от напряжения. «Адаптация» работала на таких оборотах, что, казалось, кости сейчас начнут светиться. Капилляр за капилляром, клетка за клеткой — его тушка спешно училась не дохнуть от паров Ибусе и реагировать на скорость, которая в учебниках называлась «невозможной».

Тройка будущих легенд тем временем огребала по полной. Джирайя призывал жаб, которые лопались как пузыри, Цунаде-стерва крушила землю, но никак не могла попасть по самому Ханзо, а Орочимару просто превратился в одну большую лужу змей и слизи.

— Командир, вы там не уснули? — крикнул Гацу, уклоняясь от летящего в него куска скалы. — Если вы сейчас сдохнете, кто будет платить по моему счету в борделе?

Ханзо в очередной раз взмахнул косой, и Гацу, пролетев мимо него в кувырке, не удержался:

— Слушай, Саламандра, я всё хотел спросить... Этот намордник и обтягивающий латекс — это у вас в Аме мода такая или ты просто латентный любитель мужских задниц? Выглядишь как типичный пидор из тех, что ошиваются в подворотнях Конохи и предлагают «посмотреть на их ящерицу». Только твоя Ибусе больно уж страшная, под стать хозяину!

Ханзо даже замер на долю секунды от такой наглости, и Гацу понял — пора. Он глубоко вдохнул, игнорируя жжение в горле, и выставил ладонь. Воздух вокруг него взвыл. Сродство с ветром — штука полезная, если знать, как правильно крутить потоки.

В центре ладони за секунду сформировался сияющий, ревущий шар, вокруг которого начали вращаться четыре острые, как бритвы, лопасти. Расенсюрикен. Звук стоял такой, будто тысячи бензопил одновременно решили спеть хором.

— Эй, Пидор в маске! Лови подарочек! — заорал Гацу, вылетая из тумана. — Это тебе вместо вазелина, пригодится, когда Санины тебя наконец прижучат!

Он швырнул технику не в самого Ханзо — он не был настолько самоуверенным кретином — а прямо под лапы гигантской саламандре.

Грохнуло так, что тучи над всей Страной Дождя, кажется, на секунду разошлись. Белый вихрь разрезал панцирь твари, поднял в воздух тонны грязи и на мгновение ослепил всех присутствующих. Ибусе взвыла, а Ханзо пришлось экстренно прыгать назад, закрываясь своей цепью. Эффект был что надо — чистейшее отвлечение внимания.

Этой заминки хватило, чтобы троица «Санинов» смогла перегруппироваться.

— Какого черта... — прохрипела Цунаде, вытирая кровь с лица. — Гацу, что это было за дзюцу?

— Секретная техника из борделя, Стерва! — огрызнулся Гацу, чувствуя, как рука после броска немного онемела, но уже начинает «привыкать» к такой отдаче. — Пока вы тут пафосно страдали, я решил немного проветрить помещение, а то от этого голубка в респираторе воняет невыносимо!

Ханзо медленно вышел из облака пыли. Его маска была повреждена, а взгляд из-под окуляров стал совсем уж недобрым.

— Впечатляет... — пророкотал он. — Ветер такой силы я не видел давно. Мальчишка, у тебя слишком длинный язык, но сила достойная.

В итоге, когда всё закончилось и Ханзо, решив не доводить дело до взаимного аннигилирования, пафосно окрестил их «Санинами», Гацу просто сидел на ржавой трубе и меланхолично сплевывал кровь.

— «Санины», — Гацу хмыкнул, глядя на побитых учеников Хирузена. — Поздравляю, Жаба-командир, теперь вы официально легендарные неудачники, выжившие только потому, что этот мазохист в латексе сегодня был в хорошем настроении. Стерва, ты как? Жива еще? Смотри не рассыпайся, а то твой пафос и так уже по всей поляне разбросан.

Джирайя хотел что-то сказать про «волю огня», но наткнулся на взгляд Гацу, полный глубочайшего презрения ко всему этому официозу, и предпочел промолчать.

— Командир, — Гацу поднялся, чувствуя, что стал сильнее раза в полтора после этой заварухи. — Погнали домой. Тут воняет дохлой ящерицей и вашим липовым героизмом. Мне срочно нужно в Коноху — в борделе как раз новый завоз девчонок, и я планирую потратить на них всё своё жалованье за эту миссию. Только там люди настоящие, а не как этот разодетый пидор Ханзо.

Он развернулся и зашагал прочь, даже не глядя, идут ли за ним остальные.

Штаб встретил их не фанфарами, а вонью гнилой соломы, мокрых псин и жженого металла. Гацу тащился последним, едва переставляя ноги. Каждое движение отдавалось в теле тупой болью — «Адаптация» доедала остатки яда Ханзо, и внутренности будто чистили наждачкой. Но больше физической боли его бесила эта процессия.

Джирайя впереди пытался держать спину ровно, изображая «несломленного героя», хотя Гацу своей сенсорикой видел, что у Жабы чакра еле теплится, а ребра хрустят при каждом вдохе.

— Слышь, Жаба-командир, — прохрипел Гацу, сплевывая густую розовую слюну прямо под ноги какому-то штабному офицеру, — кончай этот цирк. У тебя походка сейчас как у паралитика после борделя. Кого ты обмануть пытаешься? Этих крыс, что за картами сидят? Им насрать. Им нужен отчет, а не твоя героическая мина.

— Угомонись, Гацу, — устало огрызнулась Цунаде. Она выглядела не лучше: одежда в лохмотьях, лицо в саже, руки мелко дрожат. — Мы должны держать лицо. Мы — шиноби Конохи.

— Стерва, ты себе это лицо в зеркале видела? — Гацу даже не пытался скрыть яд в голосе. — Ты сейчас похожа на привидение, которое забыли закопать. Уважение? К кому? К этим пиздаболам, которые сейчас выпишут нам по медальке и отправят обратно в грязь?

Ему было тошно. Усталость навалилась такая, что хотелось просто упасть в эту жижу и спать неделю, но мозг продолжал фиксировать ложь вокруг. В центре палатки штабной генерал уже расплывался в фальшивой улыбке, готовя речь про «неоценимый вклад» и «волю огня».

— Приветствую легендарных учеников Хокаге! — начал генерал, поправляя чистенький жилет. — Ваша стойкость перед лицом Ханзо вдохновит всю деревню! Коноха не забудет...

— Слышь, ты, — Гацу бесцеремонно вклинился между генералом и Джирайей, едва не ткнув пальцем в расшитую карту на столе. — Коноха забудет нас через два дня после того, как мы сдохнем в какой-нибудь канаве. Давай без этого поноса. Я устал. Мои ребята устали. У нас нет времени слушать твои влажные фантазии о патриотизме.

Генерал поперхнулся, его лицо пошло пятнами.

— Как ты смеешь... Это же Санины! Имейте уважение к чинам и героям!

— «Санины»? — Гацу рассмеялся, и этот смех был больше похож на кашель курильщика. — Это клеймо, которое нам поставил мужик в маске, чтобы мы не плакали, когда он нас отпускал. Уважение? За что? За то, что мы не сдохли? Так это не заслуга, это случайность. А уважать этих троих... — он кивнул на Джирайю, Цунаде и Орочимару, — я буду тогда, когда они перестанут пиздеть сами себе. Жаба-командир, иди лечись. Стерва — иди мойся, от тебя несет хуже, чем от саламандры. Змееныш... а ты просто не стой у меня за спиной, а то я за себя не ручаюсь.

Гацу повернулся к генералу, и его взгляд, потяжелевший от «Адаптации», заставил того отступить на шаг.

— Давай приказ. Где нам завтра подыхать? О рамене в Конохе и теплых постелях можешь даже не заикаться, я знаю, что отпуска нам не видать. Просто скажи, в какую сторону идти убивать, чтобы я мог пойти и вырубиться хотя бы на три часа.

Он чувствовал, как Орочимару сверлит его затылок взглядом, полным ядовитого интереса, но Гацу было уже плевать. Он просто хотел тишины. Тишины от слов, в которые никто здесь не верил.

С того дня в штабе к нему намертво прилипло новое имя — Докузецу. «Острый язык». Если Санины стали золотыми иконами, то Гацу стал той самой занозой в заднице, которую и вытащить больно, и оставить нельзя. Ему было плевать. Кличка была честной, в отличие от всего того бреда, что несли генералы.

Им выделили сорок восемь часов «отдыха» — если можно назвать отдыхом возможность поспать в грязи, которая не летит тебе в лицо со скоростью куная. Санины разбрелись по своим углам: Джирайя, небось, зализывал раны и пафосно страдал, Цунаде-стерва наверняка уже нашла запасы медицинского спирта, а Орочимару... этот змеиный выкидыш просто исчез в тенях, наверняка обдумывая, как бы незаметно вскрыть Гацу черепушку.

Сам Докузецу направился в дальний конец лагеря, туда, где на палатках красовались красно-белые веера.

Учихи. Единственные люди в этой прогнившей деревне, которых он искренне уважал. В Конохе их называли высокомерными психами, но для Гацу они были идеальными союзниками. Они были честными. Если Учиха хотел тебя убить — он смотрел на тебя так, что кровь стыла. Если он тебя презирал — он не улыбался тебе на совете. Они жили эмоциями, безумием и своей правдой. Психи? О да. Но зато не пиздаболы.

Гацу бесцеремонно плюхнулся у их костра, где сидели Фугаку и пара парней из военной полиции. Они чистили танто в полном молчании.

— Здорово, красноглазые, — Гацу вытянул ноги к огню, чувствуя, как «Адаптация» наконец-то успокаивается, заставляя мышцы расслабиться. — Чё сидим такие кислые? Опять штабные крысы вам миссию похуже подкинули?

Фугаку поднял взгляд. В его глазах не было враждебности, скорее мрачное понимание.

— Слышали о твоем «выступлении», Докузецу. Назвать командующего пиздаболом прямо в лицо — это даже для нас перебор.

— Да ладно тебе, Фугаку, — Гацу ухмыльнулся, принимая флягу с чем-то крепким от соседа. — Кто-то же должен был это сказать. Кстати, знаете, почему у парней из Ивы такие плоские лица? Потому что они рождаются сразу мордой об скалу, чтобы привыкнуть к реальности. Но Ханзо их переплюнул. Этот мазохист в латексе реально думает, что если он нацепил респиратор, то никто не заметит, какой он пидор.

Один из молодых Учих прыснул в кулак. Фугаку едва заметно дернул уголком губ.

— А я ему такой говорю: «Слушай, Ханзо, если ты сейчас не уберешь свою переросшую ящерицу, я заставлю тебя её сожрать без соли». А он на меня смотрит через свои окуляры, и я прям чувствую — хочет предложить мне вместе пойти маски выбирать. Урод, честное слово.

— Ты рисковал жизнью, чтобы дать Санинам время, — негромко сказал Фугаку. — Зачем? Ты же их терпеть не можешь.

— Ну, Жаба-командир хоть и пиздабол, но без него книжки в Конохе совсем станут скучными, — Гацу глотнул из фляги и поморщился. — А Стерва-Цунаде... кто-то же должен на меня орать, чтобы я не забывал, что я еще жив. Уважения к ним — ноль, но как щиты они работают неплохо. Слушайте анекдот. Приходит Учиха в штаб и спрашивает: «Где тут записывают в смертники?». А ему отвечают: «Везде, парень, просто здесь за это еще и медали обещают».

Костер весело трещал. В кругу Учих Гацу чувствовал себя в безопасности — не потому, что они были добрыми, а потому, что он знал: эти люди не ударят в спину, пока смотрят в глаза. Они были понятными. Психи, живущие на грани, как и он сам.

— Гацу, — Фугаку посмотрел на догорающие угли. — Тебя не оставят в покое. Твой Расенсюрикен... Орочимару уже навел справки. Данзо тоже.

— Пусть пробуют, — Докузецу оскалился. — Я в прошлой жизни умер из-за отсутствия тормозов, и в этой не собираюсь их заводить. Если Змееныш или старый козел Данзо захотят поиграть — я им устрою такой цирк, что они сами попросятся обратно в свои подвалы. Главное — чтобы у вас, ребята, всегда было честное вино и ни одного лишнего слова про «Волю огня».

В ту ночь Гацу впервые за долгое время спал без куная в руке. Рядом с Учихами было спокойно. Среди безумцев он чувствовал себя самым нормальным человеком на этой чертовой войне.

Фугаку лишь тяжело вздохнул, покачав головой. Ему, как главе клана, вечно разрывающемуся между политикой деревни и гордостью соплеменников, прямолинейность Гацу казалась чем-то запредельно опасным, но чертовски освежающим.

— Ты слишком много болтаешь, Докузецу, — отозвался Фугаку, хотя в его тоне слышалось скорее одобрение, чем укор. — Цунаде-сама — великий медик. Если она услышит, как ты её называешь...

— Ой, да брось, — Гацу отмахнулся, делая еще один глоток из фляги. — Она великий медик ровно до тех пор, пока рядом нет игорного стола или бутылки саке. Мы с ней «познакомились» еще в Конохе, до всей этой грязи.

Гацу хмыкнул, вспоминая ту нелепую сцену. Один из молодых Учих подался вперед, явно ожидая очередной порции яда.

— Короче, иду я по улице, никого не трогаю, — продолжил Гацу, глядя на танцующее пламя. — И тут из подворотни выплывает это «достояние республики». Вид такой, будто её только что переехал призывной слизень: глаза в кучу, а от перегара даже у меня в носу зачесалось. Подваливает ко мне, икает и заявляет: «Слышь, парень, ты выглядишь как тот, у кого есть лишние пять тысяч рё. Одолжи даме до завтра, клянусь честью Сенджу — верну с процентами».

Гацу громко расхохотался, и этот смех эхом разнесся по лагерю.

— Честью она клялась, ага. Я на неё посмотрел и честно сказал: «Слушай, Стерва, я, конечно, видел много способов просрать деньги, но инвестировать в твой цирроз печени — это даже для меня перебор». Сказал ей прямо в лицо, что таким бомжам, которые даже за столом усидеть не могут, я не одалживаю. Принципиально. Она тогда так взбесилась, что чуть стену соседнего дома не снесла. Но деньги я сохранил. Так что её крики на совете — это просто старые обиды за пустой кошелек.

Учиха, сидевший слева, не выдержал и в голос заржал, чуть не выронив танто.

— Назвать внучку Первого Хокаге бомжом... — парень вытер слезу. — Слушай, Гацу, если ты доживешь до конца войны, я лично тебе поставлю памятник. Из чистого золота. Чтобы Данзо каждое утро его видел и давился желчью.

— Золото — это хорошо, — Гацу лениво потянулся, слушая, как хрустят позвонки. — Только не ставьте его в Конохе. Поставьте где-нибудь на границе, чтобы враги видели мою рожу и понимали: здесь живут люди, которым настолько плевать на правила, что лучше просто развернуться и уйти.

Фугаку промолчал, но в его глазах отразилось странное пламя. Эти люди — Учихи — привыкли к тому, что их ненавидят или боятся. Но Гацу был другим. Он их не боялся и не боготворил. Он просто сидел у их костра, пил их вино и поливал грязью тех, кого остальные считали богами. И в этой честности было больше преданности, чем во всех пафосных речах о «Воле огня».

— Ложись спать, Докузецу, — негромко произнес Фугаку. — Завтра будет тяжелый день. Орочимару не забудет твой Расенсюрикен, а Ива не забудет своих мертвецов.

— Пусть помнят, — пробормотал Гацу, уже закрывая глаза. — Хорошая память — это единственный способ не сдохнуть от скуки в этом мире пиздаболов.