Сверхъестественное: Последний путь

Ночь в сарае пахла сыростью, кровью и дешевым виски, который Дин пролил, когда арматура вошла ему в грудь. Это был не конец — не тот, что он себе представлял. Никаких героических жертв, никаких эпичных битв с архангелами или демонами, разрывающими мир на куски. Просто дурацкая случайность: вампир, слишком быстрый для уставшего охотника, и ржавая железяка, торчащая из стены, как насмешка судьбы. Сэм кричал, его голос дрожал от паники, а Дин, задыхаясь, думал только об одном: "Черт, если я умру вот так, Кас никогда мне этого не простит."

Но он не умер. Смерть, эта старая знакомая с косой и саркастичным взглядом, снова прошла мимо, подмигнув ему, как бывшая, которая знает, что ты все еще по ней скучаешь. Сэм вытащил его из того сарая, кровь текла рекой, а Импала ревом двигателя заглушала стоны Дина. Они доехали до больницы — впервые за годы охоты Винчестеры доверились людям в белых халатах, а не заклинаниям или ангельским фокусам. Врачи сделали, что могли: зашили, перелили кровь, стабилизировали. Но позвоночник? "Сожалеем, мистер Винчестер, это необратимо," — сказал хирург, а Дин, еще в полубреду от обезболивающих, прохрипел: "Да пошел ты, я и без ног Люцифера бы уделал."

Когда он очнулся, мир изменился. Ноги не слушались, тело предавало, а Сэм смотрел на него глазами, полными вины и решимости. Дин хотел сказать что-то язвительное, вроде: "Не смотри так, Сэмми, я еще не в гробу," — но слова застряли в горле. Он был жив. Жив, но сломан. И это было хуже, чем смерть.

Годы прошли как в тумане. Сэм, верный своему долгу, не бросил брата. Он нашел дом в Канзасе — старый, потрепанный, но крепкий, как их семейные узы. Эйлин стала его якорем: охотница, которая умела слушать тишину и не боялась крови на руках. У них родился сын, названный в честь Дина, и каждый раз, когда малыш смеялся, Дин чувствовал укол в сердце — смесь гордости и боли. "Маленький охотник," — называл он его, хотя сам уже не мог держать дробовик без дрожи в руках.

Дин Винчестер, человек, который сражался с богами и дьяволами, теперь сидел в коляске, которую сам окрестил "ржавым конем". Он ненавидел ее скрип, ненавидел, как Сэм или Эйлин бросались помогать, когда он застревал в дверном проеме, ненавидел, что не мог встать и взять чертов пирог из холодильника. Но больше всего он ненавидел себя — за то, что чувствовал себя бесполезным. "Я не хотел такой свободы, Сэмми," — говорил он брату, глядя на закат с крыльца. А Сэм отвечал тихо: "Я знаю, Дин. Но ты жив. И этого достаточно."

Но было ли достаточно? В глубине души Дин знал: Винчестеры не созданы для покоя. Где-то там, за горизонтом, мир все еще трещал по швам — демоны, призраки, может, даже новый апокалипсис. И пусть ноги его подвели, дух оставался прежним. Он был Дином Винчестером, черт возьми, и если судьба думала, что ржавая арматура сломает его окончательно, она ошибалась. Это был не конец. Это было начало чего-то нового — тяжелого, мрачного, но все еще пропитанного их семейным упрямством.