Свет

Торн устремил взгляд к темнеющим громадам складов и кладбищу металлолома, в которое превратилась стоянка перед торговым центром. Удивительно, как он сохранился. Должно быть, помогло то, что с двух сторон его окаймляли невысокие холмы. Верхние ярусы все равно снесло, второй этаж лишился крыши, но первый выдержал и, как рассказывал отец, даже в его годы оставался ареной боев, хотя разжиться там было уже нечем. Его так и называли — Колизей. Вся округа слеталась туда в поисках съестного и уходила с пустыми руками. Прежде и Торн часто наведывался в те края и один раз нашел под обломками треснутую коробку, в которой распознал радиоприемник. Люди говорят, что раньше из него можно было услышать музыку.

Странное слово — Колизей. Странное и жутко древнее. Он любил коллекционировать слова, сказанные кем-то невзначай или вычитанные в книгах, что еще не развалились. Память у него была неважная, и он старался повторять их, чтобы не забыть. Временами он пользовался ими в разговоре к месту или нет. Это казалось забавным, но иногда пугало, потому как некоторые слова звучали совсем непонятно и представлялись заклинаниями. Многие из них больше ничего не значат, но сами звуки — то, как они произносились, — давали ощущение тепла.

Над ним стелилась выжженная червивая тьма, пропитанный зловонием сумрак. Такой привычный и успокаивающий. Разве бывает что-то иное?

Торн достал из-за пазухи обрывок газеты и развернул, сощурил глаза. Потом осмотрелся по сторонам. Место вроде бы то самое. Вытянул бумажку перед собой, попытался примерить изображение к руинам справа и слева. Хмыкнул. Вот оно.

На пожелтевшем листке едва проглядывала картинка с прекрасной мраморной скульптурой — троицей всадников, каждый из которых замер в героической позе: натянув тетиву лука, изготовив для броска копье, или высоко подняв древко с реющим на ветру стягом. От всего этого великолепия сохранился лишь потрескавшийся постамент, да кое-где — обломки копыт.

Торн хотел было еще разок прочитать надпись на мертвом для многих языке, но вдруг уловил нечто в воздухе и вскинул голову. Странный, чуждый безлюдному Городу звук. Не мешкая, он перемахнул через вросшую в землю бетонную плиту и замер — обостренный слух не раз спасал его. Кажется, он видел что-то.

А если оно услышит, учует? Из оружия только нож с коротким лезвием, ржавый и погнутый — других не найти. Да и какое может быть оружие против тех, в чьих жилах вместо алой крови течет…

СВЕТ сдернул покрывало темени. Грязно-молочный, напитанный скверной прежних времен, режущий глаза и до волдырей обжигающий кожу. Он бил из-за преграды, но даже так Торн ощущал его дьявольскую силу.

Он спрятал лицо в ладонях. В ушах зазвенело, руки одолела дрожь. Бледное пятно застыло на сетчатке, словно клеймо. Торн видел его даже с опущенными веками.

Искорки мыслей в голове бешено переплетались, обскакивая одна другую. Наверняка мотылек сейчас уйдет. ХОТЬ БЫ НЕ УШЕЛ! ТОГДА ОН БЫ СМОГ ПОСМОТРЕТЬ ЕЩЕ РАЗОК.

Нет, нельзя, нельзя!

Его разбирало любопытство. Едва сознавая что делает, мужчина привстал и выглянул из-за плиты.

Ничего. Пустые развалины. Тварь растаяла во мгле.

Он судорожно выдохнул, и тут новая кричаще яркая вспышка озарила квартал, выбелив зевы разбитых окон. Казалось, даже заросшие мхом столетние стены содрогнулись.

Мелькнула фигура. ЧЕЛОВЕК. Нет, не человек, а именно мотылек.

Он пугал и ЗАВОРАЖИВАЛ, УВЛЕКАЛ ЗА СОБОЙ. Предплечья Торна от нервного возбуждения покрылись гусиной кожей.

Не думай ни о чем! Не смей думать! Не позволяй ему!

Он глубоко задышал, как учил отец, и скоро почувствовал, что охватившее разум наваждение отхлынуло.

Не в этот раз, ублюдок.

Торн собирался уползать, но тут заметил неподалеку движение. Он не один здесь. Подволакивая ноги, кто-то плелся прямо к мерцающему поганым СВЕТОМ демону. Очередная жертва. Он уже вышел на открытое пространство, когда полуослепший Торн разглядел его малый рост. Это был ребенок.

Обман? Нет, нет, нет!

Он разом вспомнил Ниту, что пятнадцать лет назад поддалась искушению и ушла за этой тварью. Мысль о сгинувшей сестре мигом вернула способность соображать, протрезвила. Злость закипела в нем.

Пониже сдернув капюшон, наплевав на всякую предосторожность, Торн ринулся наперерез. Поздно! Не успеет! С мотыльком бедняжку разделяло уже не больше десятка метров.

Торн ускорился и побежал что было мочи, моля о том, чтоб не запнуться. Мороз обжигал горло, перед глазами прыгали беловатые круги — он едва видел.

Дитя уже подошло почти на расстояние вытянутой руки, когда он зацепил его, перевалил через плечо и, не глядя на столбом стоящую нелюдь, бросился обратно.

— ПУСТИ, ПУСТИ! — слышал он вопли за спиной и ощущал, как кулачки мелкого молотят по пояснице. Тот еще не отошел от припадка.

Торн обнял его крепче. Только преодолев два квартала и окончательно ослабев, он остановился и прильнул к позеленевшей ограде старого стадиона, давно забывшего, как выглядит мяч. Тварь к тому времени убралась прочь, мир снова одел мрак. Все закончилось.

Пока он переводил дух, сзади донесся женский голос. Утихший было ребенок вырвался из объятий. Он увидал перед собой девочку в бесформенной куртке, чумазую и оборванную. Карие беспокойные глаза, поджатые губы. Она еще не отошла от шока, не решила, благодарить его или проклинать. Один лишь испуганный взор чертовка бросила на него и припустила навстречу матери.

Торн поднялся и поглядел ей вслед.

— Как вас зовут? — кликнул он, отряхиваясь. У висков еще стучало.

Короткое эхо подхватило его слова.

— Ран. А ее Ви, — ответила женщина, не сводя с него недоверчивого взгляда. Неловко добавила: — Спасибо!

— Вы одни?

Ран поколебалась, потом кивнула. Загнанный, голодный вид их слишком отчетливо об этом говорил.

— Давайте к нам.

— Нет.

Торн понимал ее. Она боялась неизвестности. Нельзя доверять первому встречному, пусть даже он спас твоего ребенка.

— Пропадете ведь.

Женщина поджала губы. Гордая.

— Дочку пожалей. Я с Большим Мато, если тебе что-то говорит это имя.

— Большой Мато, — тихо повторила она, припоминая.

— Пойдете?

Ран молчала. Девочка дергала ее за рукав.

— Ну, как хотите, — пожал плечами Торн, поправил рюкзак и поворотил тяжелые сапоги к убежищу.

Он отсчитал сорок шагов, когда услышал сзади ожидаемое:

— Постой!

***

До весны продержалось всего четверо. Остальных скосила стужа и голод. Зима в этот раз вышла особенно жестокой. Температура падала так низко, что иным хватало одного глубокого вдоха, чтобы заболеть и слечь. Воздух снаружи костенел и обращался в зыбкий, трескучий туман. Жадно-рыскающий ветер ревел, выл, стонал, упрашивая отворить заколоченные досками, накрепко забитые тряпками окна. Там, за обшарпанными стенами гуляла сама смерть, призывая к себе едва ли не каждого, кто осмеливался сунуть нос из укрытия и ступить на покрывшую мир мерзость — снег, отвратительную, режущую глаз белизну. Потому искатели и охотники редко возвращались, и запасы еды вышли уже к февралю. Старики и хворые смирились с тем, что их время пришло.

И все же зима отступила, чернильные тучи рассеялись до пепельной мути, а столбик термометра пополз вверх. Навалы снега рухнули под собственным весом, начали таять. Обнажились прогалины, и дворы залило полноводными реками темноватой каши — смеси кирпичной крошки, мусора и жидкой грязи.

Еще один год миновал. Год бессмысленной борьбы, мучений и страхов.

Каждый из них понимал, что дальше будет только хуже. Они привыкли, поскольку не ведали другой жизни, как и их родители. Тех, кому довелось жить в прежнем мире, давным-давно погрызли черви.

Было время, когда Торн встречал прочих людей, иной раз — целые группы. В юности его дня не проходило, чтоб он не увидал хотя бы одного бродягу. Стискивая под боком нож, Торн провожал чужака угрюмым взглядом, пока тот не убирался подальше. Всякий знал принцип — если не свой, то конкурент или враг.

Но та эпоха ушла. Теперь в Городе никого, кроме их изрядно поредевшей семьи. Холодный, безжизненный край, забытая могила человечества.

После того, как испустил дух Большой Мато — их прежний лидер, мужчин осталось всего двое, он сам и Форк — седоватый, добродушный увалень. Надежный, выносливый, хорошо знающий округу. Он держал при себе револьвер. Настоящий. Правда, патроны к нему превратились в сокровище. Старик шутя приговаривал, что последний придержит для того, кто наведет хулу на Господа. Он был не в меру религиозным, и этой дурной причудой часто выводил Торна из себя.

Прибившиеся к ним два года назад Ран и Ви стали родными. Прыткая малютка не походила ни на одного ребенка, каких он видел прежде. Под вечным мраком небес она сохраняла такую живость, любознательность и бодрость, словно их выхолощенная пустошь была тем самым местом, которое Форк называл раем. Нет еды — она молча потерпит, холодно — будет дрожать, но не прольет ни слезинки.

Ран, такая же русоволосая и худощавая, едва поспевала за дочерью. Благодаря ей они точно представляли, какой сегодня день, и могли даже отмечать дни рождения. Она вела счет с самого детства, как ее мать и бабушка. Ран говорила, что для нее это некий ритуал — так она чувствует толику порядка в их разбитой хаосом реальности. Невзгоды сблизили с ней Торна.

Весной Форк нашел полуживого парнишку, который совсем не знал языка. Когда ему придумывали имя, он мотал кудрявой головой и ворчал, поэтому его называли просто «Эй». На это прозвище он только хмурился. Ран и Торн по очереди пытались научить его хотя бы начаткам речи, но ничего не выходило. Эй объяснялся жестами и бурчал что-то нечленораздельное, и лишь Форку каким-то образом удавалось его понимать.

Не хотелось и думать о том, что он пережил. Ярко-синие глаза парня потускнели и сделались мутноватыми, как бывает у девяностолетних. Торн боялся, что ему осталось недолго.

Ви сильно обрадовалась новому приятелю, хоть тот мало подходил для болтовни или игр. Она все равно хватала его за руку и, напевая какую-то песенку, пускалась вприпрыжку, а он скакал рядом, точно собака, — с непонимающим, но счастливым выражением лица.

Когда подтаял снег, они переселились в жилище попроще — добротный одноэтажный домик у грибной расселины. И вовремя, потому что неподалеку от старого убежища скоро увидели мотылька. Больше в ту сторону никто не ходил.

***

Вряд ли кто-то из них хорошенько представлял, что произошло сотню лет назад в день Великой Зари. Пожилые рассказывали множество историй со слов тех, кому довелось ощутить на себе это безумие. Но годы шли, и байки эти забывались, а пробелы зарастали враньем, ловко сочиненным или звучащим совершенно невообразимо.

На мир снизошел СВЕТ. Это все, что они знали.

Ослеп дерзнувший поднять голову, ужасный конец встретили и те, коих выбраться из укрытий заставила нужда. Они узрели СВЕТ, выжигающий глаза, опаляющий дочерна плоть и растворявший все прочие краски. СВЕТ пробудил демонов, коим нет названия, и открыл им путь в гибнущее царство людей. Их плывущие высоко в небе силуэты и теперь можно углядеть во время грозы, когда облака с треском прорезает молния.

Затем СВЕТ померк, и на землю опустилась долгая ночь, сковавшая все от горизонта до горизонта нестерпимым хладом. СВЕТ стал презираем. Люди его больше не желали.

Нельзя смотреть на него. Рождаемые фонарями мотыльков вспышки его — ползучая смерть, ледяная белизна которой кишит чудовищами. Нельзя позволять ему проникать в мысли, ибо он коварен и способен подчинить себе неокрепший ум.

Нельзя идти за мотыльком. Это черти в человеческом обличии, что заманивают наивного чудака туда, откуда не возвращаются. Они выглядят как люди, ведут себя как люди, могут даже говорить, но речи их ядовиты. Они обещают помочь, предлагают еду и лекарства, однако все это — мираж.

Нельзя разводить огонь. Это обязанность хранителя — опытного, прожженного мастера, достаточно искушенного, чтобы противостоять жуткой силе, таящейся в пламени. Силе, навсегда изменившей мир. Огонь дает спасительное тепло, но вычищает из сердца добродетель и иссушает саму жизнь, выедает ее. Как не уставал повторять Форк, поистине праведные люди, чистые кровью и помыслами, учились выживать без него. Торн бы добавил к этому, что они сгинули в первую очередь, ибо зима не щадит никого. Форк был хранителем в их группе.

Были и иные правила в общине Большого Мато. Простые и твердые: делиться съестным, заботиться о своих, не убредать далеко от дома, а особенно сторониться пожирающего окраины низкого леса, ибо в переплетениях ветвей его, в самой чаще, таятся призраки. Следуй им — и не скатишься к жизни троглодитов, которые утратили все людское.

***

Человек копался в засыпанной пылью и заросшей болезненно-синеватыми колючками свалке, выискивая какую-нибудь еду или, на худой конец, полезную мелочь. Он не был голоден, но все же возился увлеченно, что-то мурча себе под нос и чуть высунув язык.

Внезапно с соседнего пустыря послышался шум. Человек оторвал взгляд от мусора, облизнул пересохшие, потрескавшиеся от жажды губы, вскочил, затаил дыхание.

Донесся веселый девчачий смех. Они.

Сладостное предвкушение обуяло его. Он тихонько отложил железную ковырялку, подождал, пока они скроются за углом одного из поваленных зданий, и двинулся следом, едва сдерживаясь от болезненного, лихорадочного чувства — смеси похоти и безудержного нетерпения. Губы его искривились в злорадной ухмылке.

Вот они, закутанные в бесчисленные слои выцветшей одежки с несуразными корзинками по бокам. Ничего не подозревают.

Два месяца прошло, и у него наконец получилось. Скоро они узнают.

***

— Вот тут была трамвайная линия. Люди ездили на них на работу. А здесь когда-то стоял высоченный дом.

— Насколько высокий? — отозвалась Ви, повернув на мать собственное отражение из кусочка зеркала размером с ладонь.

Она обожала доставать его при всяком удобном случае: рассматривать себя, играться или просто вертеть в руках.

— Представь, какого ты роста. Если сто таких девочек заберутся друг другу на плечи, последняя смогла бы подняться на крышу.

— А сто — это больше, чем десять?

— Ну, ты и забывашка. Сто — это десять раз по десять.

Девочка свела брови и уставилась в небо, беззвучно шевеля губами. Потом решительно покачала головой и расплылась в улыбке. Темные глазки ее засияли.

— Таких огромных не бывает.

Мама хотела разыграть ее, сообразила Ви. Но она уже выросла, чтоб попадаться на подобные глупые россказни.

— У Торна была картинка, я тебе покажу, — пожала плечами Ран.

— Не-ет. Не поверю. Когда дома строят такими большими, они падают и сыпят сверху кирпичами. Это всем известно.

— А как же мост? Ты же видела его издалека? Он огромный.

— Огромный, но там не живут.

Ран усмехнулась.

— Крепко же отец научил тебя никому не верить. Как-нибудь я попрошу Форка сходить с тобой в Плетеный квартал. Там такой здоровенный дом, что у тебя челюсть отвалится.

— А почему он Плетеный? Что там плетут?

— Теперь уже ничего. А раньше вроде бы делали сети, чтобы ловить рыбу в реке.

— Эх, сейчас бы рыбку. Ту золотистую, из журнала.

— Пойдем, выдумщица, — Ран погладила девочку по выбивающимся из-под шапки волосам, ухоженным, но покрытым разносимой ветром белесой пылью, — мы и так уже задержались.

Ви кивнула и опасливо покосилась через плечо.

Плотная завеса лиловых облаков с одного края приобрела едва заметный проблеск, но за много лет выжившие приспособились определять эту тонкую смену оттенка. Наступал день. Днем находиться в Городе небезопасно.

Девочка поплелась за матерью по ковру из красноватого мха. Чуть подтаял снег, и он полез отовсюду. Корзины с толстоногими грибами из ущелья неподалеку тяжелели с каждым метром.

Они почти добрались до убежища, когда Ран услышала, как дочь кашлянула, и резко обернулась. Это был уже третий раз.

— Что с тобой? Все хорошо? — Ран потрогала лоб девочки. Холодный.

— Горло. Немного першит.

Прошли сутки, и у Ви началась горячка.

***

Торн глубоко вздохнул и протер глаза. Огрубевшие пальцы его дрожали. Малышка заснула, и они с Ран шептались на веранде.

— Краст помер десять лет назад, — покачал он головой. — Его лекарство давно превратилось в яд.

— И что ты предлагаешь? Сидеть здесь и просто ждать? Смотреть, как она сгорает?

Вид у нее был уставший и раздраженный. Она не знала, куда себя деть, — не отходила ни на шаг от Ви, хоть прекрасно понимала, что этим делу не поможешь. Кожа на шее девочки покрылась густой землистой синевой, дыхание вырывалось с присвистом — симптомы ясно говорили, что это не простуда.

Он перерыл кладовку и сушилку, но ничего полезного не нашел. Некоторые травы собьют жар, но с Сизой хворью им не справиться.

— Мы пойдем к Воротам. Есть там одно место.

Это слегка успокоило Ран.

Медикаментов, изготовленных до Великой Зари, теперь уже нет, а новые научились производить кустарным способом считанные единицы. Краст был одним из таких — организовал собственную лабораторию, скорее алхимическую, чем научную, ибо электричество еще при его отце превратилось в нелепую сказку. Краст не только умел читать, но и знал кое-что из химии. Люди несли ему все книги и журналы, что могли отыскать. Тащили обрывки газет, почернелые рекламные листовки и детские тетради, испещренные каракулями и рисунками. Путем проб и ошибок у лекаря получилось найти такое сочетание плесневых культур, водорослей со дна реки и грибов, которое давало надежду на выздоровление, когда человека поражала Сизая хворь — уродливое наследие прежних людей.

Он не успел передать свои знания. Его забили камнями какие-то помешанные сектанты, которые уверились, что он враг божий, и все болезни в Городе от него — прежде ходила такая несуразная легенда о губителе, разносящем по земле мор, дабы страдания их поскорее закончились.

Ран уронила голову на плечо Торна и захныкала, как ребенок.

— Поспи, — мягко произнес мужчина, — Форк вернется, и мы сразу уйдем. Нас не будет день или два.

— Так долго, — жалобно выдохнула Ран.

Возможно, что и дольше, признался себе Торн. Есть шанс, что мы вовсе ничего не найдем. Эта мысль напугала его.

Он обнял Ран. Даже плотная синтетическая ткань — натуральные истлели и рассыпались в пыль — не могла скрыть ее хрупкости. Она весила немногим больше Ви.

О Сизой хвори давно не слышали и надеялись, что эту заразу удалось изжить. Поэтому и прекратили поиски лекарств в отдаленных и малоисследованных захолустьях, где ограждающий от зла мрак иной раз озарялся грозным ослепительным СВЕТОМ. Там обосновались демоны.

Торн уговорил Ран поспать, а сам еще посидел рядом с Ви, вслушиваясь в ее хриплое, прерывистое дыхание. Все еще может обойтись. Незачем впадать в панику.

Пока дожидался Форка, он набил сумки для дальней дороги: закинул сменную одежду и бутыль чистой воды из заповедного колодца, слазил в ледник, где набрал вяленого мяса — в последние годы диких собак развелось много, люди вымирали. Если все пойдет так и дальше, Город достанется им. Стащил с полки очки и противогаз на случай сильного ветра — иной раз пыли надувает столько, что можно потерять направление или задохнуться. Повесил за спину самодельный лук Большого Мато.

Снаружи донесся легкий приветственный посвист старика, каким он предупреждал о себе. Едва тот зашел, скинул ношу и бросил взгляд на Торна, как понял, что случилась беда.

Качая седой растрепанной гривой, Форк осмотрел спящую Ви, потом Торн отвел его в сторону.

— Плохо дело, — пробубнил старик.

— Пойдем к Воротам, там еще может…

— Лекарств все равно не найти, — пожал плечами Форк и добавил с горьким выдохом: — Господь отворачивается от нас.

— Этот твой дед на облаке тут ни при чем, — сердито зашипел Торн. Его ужасно нервировало, когда Форк принимался проповедовать и уповать на бога вместо того, чтоб попытаться решить чертову проблему.

На лице Форка, осунувшемся, исхудалом, испещренном множеством родинок и изъеденном язвами, отразилась неодолимая грусть.

— Не злись, я пойду-пойду. Только вот… где Эй? С ним все в порядке?

— Был где-то здесь.

За зиму молчаливый парнишка пообвыкся и теперь гулял сам по себе, частенько не появляясь по нескольким дням. В конце концов он приходил, когда диета из мха и кореньев давала о себе знать, и жадно накидывался на сваренное Форком мясо. Как он выживал, пока бродил в одиночку, было загадкой.

Словно на его голос из соседней комнаты выскочил хоронившийся там Эй. Парень осклабился и полез обниматься к Форку, своему лучшему другу, не считая Ви.

В отдельной костровой зале Форк приготовил для Ви горячее питье из тех запасов бесполезных трав, которые нашлись в сушилке. Скоро из комнаты выплыла Ран. Глаза ее были красны, тревога не дала уснуть.

— Уходите?

Торн кивнул.

Она напоследок приобняла его и прошептала:

— Скажи честно, ты правда знаешь, где можно найти лекарство?

— Знаю, — соврал он.

***

— Если ты имеешь в виду того пропавшего торгаша, то мы все там обыскали, — сказал Форк, предугадав направление, в котором вел его Торн.

Старик едва поспевал за ним. Они пробирались безопасным маршрутом — по кварталам, где некогда преобладали низенькие двухэтажные домики. Здесь арматура не пробьет ступню, а нагромождение кирпичей не провалится, если на него вскочишь. И грязи не так много.

Впереди, сливаясь с пепельным небом, расстилалась бесконечная серая хмарь. Вскинув голову, можно было разглядеть едва заметное, блеклое пятнышко, совсем не похожее на то пышущее жаром чудовище, каким изображали солнце на картинках в детских книжках. В последние годы Торн замечал, что оно проклинает их своим ядовитым СВЕТОМ сильнее. Летом снег на открытых участках полностью таял, и становилось жарко — Торн даже скидывал куртку. Большой Мато твердил, что тучи когда-нибудь разойдутся, и им откроется голубое, чистое небо. Торн страшился этого. И мечтал об этом.

Почти все дома сложились, будто карточные, но один или два еще стояли, захваченные буроватым мхом. Когда-то в них жили и пытались ремонтировать. Теперь они напоминали пустующие склепы.

С болотистой речки ветер нес тошнотворный запах прелой сырости и разложения. Лучше и не думать, какие твари обитали там на дне. На языке чувствовался металлический привкус, от которого ныли зубы. По весне всегда было так. Вряд ли к этому можно привыкнуть.

Ворота располагались всего в восьми или девяти километрах от их убежища, но за столетие безвременья улицы превратились в одну большую свалку. Сползший с холмов грунт совсем затопил асфальт и уже почти добрался до крыш Великого Кладбища Автомобилей. Здесь царила всеохватная, простирающаяся до самого горизонта грязь, делающая каждый переход мучительно долгим.

— У него был подвал. Потайной, — отозвался Торн.

— Мы обшарили все подвалы…

— Был и другой, для особых случаев.

Форк хмыкнул.

— А если там ничего не найдем? Что будем делать тогда?

Он уже задавал себе этот вопрос. Есть ли у них выбор?

— Попытаемся приготовить его сами.

— Без плесени ничего не выйдет, Торн. Как не отваривай кислолист, как не процеживай молочко мыльнянки, нихрена не выйдет. Ты ведь знаешь, что хворь боится именно плесени.

— Откуда она взялась? Откуда она, мать ее, взялась?! — повысил голос Торн. — Раньше она передавалась только со слизью! Никто из нас не болен! Так откуда же ей взяться?!

Форк выждал, пока он поостынет.

— Болезни иногда меняются. Меняются вместе с нами. Прежде люди не могли видеть в темноте, а теперь приспособились. Словно кошки. Были когда-то такие домашние животные.

— Я видел кошку, — успокоившись, тихо ответил Торн.

Они прочавкали мимо дремлющей в тумане бетонной коробки обувной фабрики. Здесь лет десять назад нашли настоящий клад, до которого чудом не добрались их предки, — солидный запас прочнейших резиновых сапог и укрепленных ботинок, покрытых каким-то составом, что помог им не развалиться за целый век.

— Форк, — позвал Торн, не оборачиваясь.

— Чего тебе?

— Думаешь, мы последние?

С минуту он молчал. Торн чувствовал, что старик до сих пор не может отойти от ужаса, накрывшего их этой зимой. Он сильно страдал вместе с каждым, кто уходил во тьму, но потом отчаяние его переполнило, и он как-то сник, смирился с неизбежным. Раньше Форк то и дело шутил, подтрунивал над Торном, придумывал для Ран и Ви что-нибудь эдакое: однажды сготовил им мороженого из каких-то диких фруктов, а в другой раз устроил праздник забавных костюмов — ограбил чьи-то тайники. Тот, прошлый Форк, баловал их историями о временах, когда в мире еще можно было достать бензин и когда находились энтузиасты, пытавшиеся возродить хотя бы часть цивилизации. Но минуло еще тридцать лет, и стало ясно, что ничего не изменить.

— Точно не последние. Есть еще. Может, не здесь. Может, в городах к северу.

— Но деревья…

— Я знаю, что деревья, — перебил его Форк. — Мы к ним не пройдем и они к нам тоже. Как в тех дурацких куплетах.

Он принялся мурлыкать что-то, пытаясь набрести на верный мотив, но выходило скверно.

Дубы, березы, ивы, сосны, клены — все они канули в лету, а им на смену явилось ползучее лианоподобное нечто, мутант, чьи корни зарывались глубоко под землю, ибо только там можно было найти относительно чистую воду. Выйти из Города было нельзя.

— Давай разделимся. Я пока наберу пестрого мха, — предложил Форк.

— Лучше зайдем к мосту на обратном пути. Без тебя мне не сладить с завалами.

Торн не решился признаться, что боится. Боится ответственности. Боится ничего не отыскать в одиночку, и придется ни с чем возвращаться к Ран и Ви. Как он посмотрит им в глаза? Он же обещал.

Ворота представляли собой дугообразный стальной каркас какого-то древнего монумента, вроде арки. Внешнюю его оболочку оторвало, а основание скрылось в налетевшем мусоре, зато рядом на табличке еще сохранилась часть надписи: «.рота, 1847 год». Зачем их поставили и что они знаменовали? Даже Форк этого не знал. Зато теперь Ворота напоминали вычищенный от плоти побелевший скелет — все, что осталось от старых порядков. Или дверь в ад.

Они добрались до убежища торгаша Сатти, когда с неба полетели первые капли дождя. Это был подземный гараж — просторный комплекс на две сотни боксов. Его еще называли Гранд-Палас. Настоящее жилье премиум-класса, где на голову с потолка не сочится влага. Совсем недавно здесь еще обитали люди, которые по мере возможности поддерживали чистоту. Торн выменивал у них спички, соль и подобную мелочь на мясо, варежки из собачьей шерсти, что вязала Ран, и съедобные грибы, отличить которые от ядовитых было непросто. Теперь эхо их шагов нарушало полную тишину. Впрочем, некие звуки с поверхности до них все же долетали — монотонный металлический лязг, далекий отголосок, затерявшийся в непроходимой пелене.

— Ты слышишь? Что это? — спросил Торн.

— Ветер, — отозвался Форк.

Даже в темноте выведенные красным мелом надписи и рисунки у настежь растворенного бокса Сатти виднелись хорошо. Лжец, сволота, вор — какими только кличками его не оделяли. Были там словечки и покрепче. В одном месте торгаш пробовал их оттереть, но сдался или не успел.

О втором, укрытом от прочих глаз подвале Торн прослышал от Большого Мато, но к тому времени о Сизой хвори почти забыли.

Нескоро они нашли среди царящего внутри бардака то, что искали, — исполинских размеров железный шкаф, сдвинуть который удалось только с помощью рычага. Там, в кромешном мраке, у него был потайной холодный склад. Склад, ставший ему могилой.

Внизу стояло невыносимое зловоние, пришлось зажимать нос.

— Матерь божья, — пробормотал Торн, едва спустился по редким скобам и увидел это.

До них здесь уже побывали.

Их встретил полуразложившийся труп. Руки и ноги его были приколочены к деревянной плите столешницы здоровенными гвоздями, голова нашлась на одной из полок. Остатки кожи выела до кости беловатая пушистая слизь, разрастающаяся изо рта. Пасть была раззявлена и чем-то забита. Оттуда во все стороны протянулись тонкие жгутики какого-то растения, которое он, видно, добавлял в свое лекарство — имитацию крастовского. Сатти накормили им, да так и оставили.

Должно быть, он торговал пустышкой. Сизая хворь не всегда оказывалась смертельной, и нельзя было понять, сам человек выздоровел или спасло снадобье. Этим он и наживался, пока его не поймали гневливые покупатели.

Торн зло выдохнул. Форк похлопал его по плечу.

— Пошли, парень. Здесь мы ничего не найдем.

Они облазили чуть не половину Гранд-Паласа, но лучшее, что смогли отыскать, — стеклянный пузырек с глазными каплями, срок годности которых истек девяносто семь лет назад. Весь обратный путь Торн брел, как во сне: спотыкался, не слышал окликов Форка, застывал на месте, погрузившись в гиблые мысли.

«Лекарства нет, Ви», — так он должен был сказать девочке? Хватит ли у него духа вернуться с пустыми руками? А как иначе? Болезнь развивается стремительно, а они и так потратили почти целый день на поиски. Задержавшись, он может не застать ее в живых. Оглушающая мысль, еще вчера казавшаяся совершенно нелепой.

Если сердце Ви не выдержит, их группе неминуемо придет конец, ибо Торн давно свыкся с простой истиной — они с Ран не смогут зачать ребенка, сколько бы не пытались. Именно Ви и Эй должны стать теми, кто сменит их.

О чем он думает?! Неужто настолько привык к смерти?

Ты справишься, Ви. Эта сука с косой не посмеет тебя забрать.

На обратном пути своротили к мосту, сохранившему один пролет, и набрали пестрого мха — свежий лучше утоляет боль. Уже подходя к родному убежищу, Торн услыхал, как Форк молится — бубнит что-то, поминая бога. Глупого, никчемного божка, что развлекается, истребляя народы подчистую, и с жестокой усмешкой наблюдает за тем, как они страдают.

Никакого бога нет, а если б и был, стоило его повесить.

Ран встречала у дверей, заплаканная, побледневшая, глазами выискивающая на их лицах надежду на утешение. Наткнувшись на взгляд Торна, она беззвучно заплакала — затряслась, уронив голову в ладони.

Дождь все полосовал свинцовую мглу серыми росчерками.

***

Ви стало хуже. Синева на шее погустела, зрачки расширились. На побелевшей, как полотно, коже отразилась печать смерти. Девочка едва могла дышать. Она ухватывала стылый, напитанный моросью воздух короткими затяжками, словно курильщик. За два дня она повзрослела лет на пять и уже не напоминала восьмилетку, несмотря на то, что стискивала под мышкой потемневшую от времени резиновую куклу.

— Все будет хорошо, — продолжал лгать присевший на корточки перед ее лежанкой Торн, поглаживая трясущейся рукой щеку Ви. — Мы сходим еще разок, совсем ненадолго, а затем Форк приготовит отвар. Он поможет. Потерпи немного, малыш.

Девочка сглотнула, оперлась на локоть.

— Вы ведь вернетесь еще, до того, как… я боюсь, что больше вас не увижу, — она перевела взгляд на старика, — Дядя Форк, вы ведь вернетесь?

Тот стиснул зубы, поиграл желваками. Выдуманный им господь не позволял врать. Но он закивал.

— Конечно, дитя. Ты только потерпи. Я наберу чистокорня и затеплю огонь. Снадобье варится недолго. Не успеешь и глазом моргнуть, как все будет…

Ви моргнула.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а затем рассмеялись. Не удержалась от горькой усмешки и Ран, что смачивала огненный лоб дочки прохладной водой и прикладывала завернутый в ткань лед.

В конце концов Ви закашлялась и выдавила из себя:

— Я буду ждать.

У выхода их встретил Эй. Лицо его было тревожно. Он схватил Форка за локоть и повел к окну — весной чуть приоткрытому.

— У-у! — замычал он, указал пальцем наружу и изобразил сложный жест руками.

— Чего он там? — спросил Торн.

— Говорит, что видел какого-то человека поблизости. Плохого человека.

— Мотылька?

Форк пожал плечами.

— Чудит. Мы бы заметили следы.

***

— Один? И куда ты пойдешь? — спросил Форк.

— Есть еще место.

— Ей осталось…

— Я знаю! Знаю! — с остервенением рявкнул на него Торн.

Форк вздохнул.

Торн опустил голову. Он дрожал. Не от холода.

— Прости.

— Постарайся побыстрее.

Торн кивнул, поправил рюкзак и вновь убрел в топкие сумерки, едва сознавая, куда ноги несут его. Мысли в пухнущей голове гудели беспорядочным роем.

Он пытался вспомнить еще какие-нибудь росшие неподалеку лекарственные растения, но большинство могло разве что унять мигрень, наградив при этом бессонницей. Никто из них ни черта не понимал во врачевании.

Нет, он не даст ей умереть.

Внезапно Торн уразумел, что, помимо собственной воли, направляется к тем развалинам всадников, у которых прятался двумя годами ранее. Новая надежда проступала все яснее. Глаза его загорелись. Он шел торопливым шагом, потом пустился бегом там, где навалы рухляди не грозили в момент переломать ноги.

«Ты сошел с ума!» — твердил он себе, но только укреплялся в своем безрассудстве.

В висках стучало. Он бежал и бежал, покуда совсем не выдохся.

Чистокорень ей не поможет. Ничто в этом гиблом мире не поможет.

КРОМЕ СВЕТА.

Находились люди, убеждавшие прочих, будто мотыльки — это не демоны, а другие выжившие, что укрылись в метро и соединяющейся с ним громадной сети подземных бункеров, которые и строили на этот случай.

«Не бойтесь их!» — повторяли они, — «Там электричество, там тепло, там много-много людей. У них медицина и цивилизация, они поют песни и играют в шашки по воскресеньям. Мотыльки несут лишь благо. Они никому не причиняют вреда. Они вернулись к СВЕТУ. К истинному СВЕТУ, а не к тому мерзкому его подобию, что уничтожило весь мир».

Отщепенцы уходили семьями и целыми общинами. Они громко объявляли об этом и клеймили отбитыми идиотами неверящих. Никто из них не возвратился.

А ВДРУГ ОНИ ПРАВЫ?

Мысль эта давно тревожила Торна. Он надеялся, что их потомки будут жить хоть чуточку лучше. Пусть не его дети, а выращенные общиной. Он искренне желал, чтоб жизнь, какая бы она ни была, продолжалась. Может, солнце еще засияет на небосводе, чистом-чистом, как на той картинке в облезлом журнале. Планета не умерла, и нужно лишь немного потерпеть, чтобы все пришло в норму.

Потерпеть.

Снова он слышал далекий приглушенный скрежет, будто кто-то настойчиво звал его. Это напомнило детство.

Когда рост Торна составлял не больше метра, отец водил его в церковь. Крутобокий колокол, который достали откуда-то из закромов и кое-как взгромоздили к звоннице, отбивал густо и протяжно, разнося переливчатую мелодию по всему Городу. Потом потолок церкви обрушился и похоронил под собой два десятка прихожан. С тех пор каждый молился про себя как мог, а другие, вроде него, и вовсе отвернулись от бога.

— Ну, куда же ты делся? — шептал Торн, бродя по тем же кварталам, где в последний раз видел мотылька.

Поначалу разраставшееся безумие подсказало совсем уж невозможную мысль — ОТНЕСТИ ВНИЗ И ОТДАТЬ ИМ САМУ ВИ. Но разум отшвырнул ее. Он попросит лекарство. Это должно сработать! ВЕДЬ У НЕГО ЕСТЬ ЧЕМ ПОТОРГОВАТЬСЯ.

Вот бы вновь увидеть его. Этот чертов…

СВЕТ резкой вспышкой прорвал туман. Торн инстинктивно отшатнулся. В глаза впились сотни крошечных иголок, он скривился, но выдержал боль.

Вот оно. Спустя некоторое время он привыкнул к мерцающим сполохам, озарявшим фигуру человека, и смог как следует его рассмотреть: надежный облегающий костюм, каких давно не найти, противогаз, демонический фонарик в правой руке. Он словно ждал его.

И Торн пошел — сделал первый шаг, второй. Мотылек отвернулся и повел его через брошенные развалины. Как зачарованный, Торн поплелся, ведомый новой рассекающей мрак искрой. Он еще дичился этого СВЕТА, но боль уже не так донимала. Теперь на лице его блуждала улыбка.

Немного потерпеть, Ви.

Он старался догнать ЧЕЛОВЕКА, кричал что-то, но тот не отзывался.

Мимо заросшего ползущим лесом шоссе, мимо искореженных, почернелых руин, где у входа еще можно было разглядеть чеканные буквицы « Сред. шко. №», мимо вскрывшегося из-за теплыни болота, человек уводил его все дальше. К самому сердцу растекающейся по подземельям скверны. К месту, где сходят с ума и рушатся надежды.

К МЕСТУ, ГДЕ ИСПОЛНЯЮТСЯ МЕЧТЫ.

— Лекарство от Сизой хвори! У вас есть лекарство?! — орал ему вслед Торн. Человек слышал его, поворачивался, однако не говорил ни слова.

ЕСТЬ.

Торн давненько не видел Город таким темным, большим и пустым. ТАКИМ ЯРКИМ, словно зима вновь пробудилась и покрыла его ядовитым слепящим снегом. Он вспомнил, что все в мире отбрасывает тень, цельную и плотную.

Человек остановился у забаррикадированного входа в метро и обернулся к нему, будто спрашивая, отважится он или нет.

Торн замешкался. Остатки разума вопили, что нужно немедленно возвращаться, бежать от демона без оглядки. Его Ви погибает. Скоро тьма смилостивится над ней, и он должен держать ее за руку.

На один только миг он чуть не поддался этому голосу рассудка, но тут человек, точно угадав его сомнения, стащил противогаз. Торн ахнул, едва новая вспышка озарила лицо.

Она нисколько не изменилась. Повзрослела, но осталась той же красавицей, какой была в пятнадцать. Короткие волосы, широкие, резко очерченные скулы, проникновенный взгляд.

— Нита, — ошеломленно произнес он.

Девушка улыбнулась своей самой нежной улыбкой и мгновением спустя перепрыгнула навалы из прохудившихся мешков с песком. Потонула в темени уходящей вниз лестницы.

Торна понесло к ней.

ЭТО ОНА, НИТА, ИСКАЛА И ЗВАЛА ЕГО, а он колебался, погруженный в дикие, нелепые суеверия, каким научили предки. Он видел ее множество раз, но не признавал. Да и его после стольких лет узнать было непросто — заросший, будто дикий пес, отпустивший бороду, вечно закутанный по самые глаза.

Теперь он понимал, каким был дураком. СПАСЕНИЕ ЖДАЛО ИХ ВСЕХ, СТОИЛО ТОЛЬКО ПРОТЯНУТЬ РУКУ.

Он перемахнул укрепления и оказался у источенного дождями широкого схода.

ОСТАЛОСЬ ПОТЕРПЕТЬ НЕМНОГО, ВИ.

***

— Что такое луна, мама?

— Это планета. Самая ближайшая к Земле.

— Она тоже круглая?

— Конечно.

— А там тоже так плохо, как у нас?

— На луне совсем нечем дышать, дочка, — вымученно объяснила Ран, с трудом подавляя всхлипы.

Одной рукой она беспрерывно перебирала крохотные шестеренки в четках — старом, защищающем от бед и несчастий талисмане. Так она усмиряла нервы.

Ты должна быть сильной. Твоя малютка ни разу не заплакала, а ты исторгла из себя столько, что хватит наполнить небольшой пруд.

Ви ухмыльнулась, не замечая дорожек от слез на грязных щеках матери.

— Значит, я лунный человек. Мне тоже дышать совсем нечем.

Девочка говорила это таким игривым, нежным тоном, точно притворялась. Словно могла по щелчку пальцев прекратить эту, ставшую неинтересной игру в болезнь.

— А расскажи, как было раньше.

Ее любимая тема. Она завороженно слушала всякую, даже самую скучную историю, если та касалась времени до Великой Зари. Ран пересказывала дочке байки, доставшиеся в наследство от прабабушки, которая действительно жила в том мире, что ныне сохранился только на картинках. Ран помнила, как и сама точно так же просила рассказать «как было раньше».

— Раньше были колючие деревья — елки. Зимой их обряжали разными игрушками, а дети водили вокруг хоровод, пели песни, плясали и загадывали желания.

Ви удивилась.

— Желания? А разве им тогда было что-то нужно?

— Они просили велосипед. Или конструктор. Или майку со слоненком. Или куклу с разными нарядами.

— Как у меня?

Ран кивнула, и комната вновь наполнилась их смехом — невидимыми частичками счастья. На пару ударов сердца она и сама поверила, будто с ее дочкой все хорошо, но в конце концов девочка скривилась от боли. Чтоб продлить это невесомое ощущение легкости, Ран опять затараторила:

— Раньше можно было поехать на море или к океану. Часами лежать на песочке под солнцем, чтобы… ты не поверишь. Чтобы кожа почернела!

— Заче-ем? Они что, сгорали заживо?

— Нет. Загар считался красивым, а бледность, как у нас с тобой, — чем-то нездоровым.

В лившейся из окошек тусклой серой бахроме глаза Ви напоминали темноватые огоньки.

Такая жизнерадостная. Такая веселая и беззаботная. Она не может умереть. Все это глупости. Ви излечится не отваром из пестрого мха и чистокорня, а смехом. Этим живым, звонким смехом.

— А еще раньше, лет четыреста назад, бледность считалась признаком а-ри-сто-кра-тии.

— А-ри… что? Это когда кричишь в сто раз громче?

— Не-ет, — улыбнулась Ран, — Торн рассказал мне про это слово. Оно значит благородную кровь: принцы и принцессы, короли и королевы…

— Чур я буду принцессой этого Города, — Ви хмыкнула, — четыреста — это ведь сто раз по сорок? Я думала, что тогда вместо людей жили обезьяны.

Они вновь захихикали, хотя по тяжелому дыханию девочки чувствовалось, что хватка смерти все крепче сдавливает ее горло. Она уже едва могла встать с постели.

***

По склизким ступеням Торн спустился в обширный, местами обрушенный арочный створ, предварявший вход в метро. Сюда давно не забредали люди, у которых все в порядке с головой. Он глянул под ноги и увидал в грязи полоску следов — тонкий стежок, увлекавший его на запретную территорию. Следы были настоящими. Сестра его была настоящей.

— Нита! — снова позвал он.

Не обращая на его оклики внимания, девушка остановилась перед гермодверью, схватила какую-то железяку и дважды вдарила по тронутой ржавчиной, но еще надежной, совершенно неприступной броне. Гулкое эхо волнами прокатилось по покинутым сводам. Спустя несколько мгновений с той стороны послышался шум, заскрежетал чудовищной силы гидравлический механизм, и воротина подалась наверх.

Торна охватил страшный трепет. В горле пересохло. Он был уверен, что если ступит за порог, то обратно уже не выйдет.

Снизу появилась полоска шипящего ужаса. Столь божественно яркого, что пришлось прикрыть глаза. Он увидел очертания еще двоих. Они словно целиком состояли из сводящего с ума порченого СВЕТА: он струился из глаз, и вся их фигура искрилась, исходила неземным сиянием. В руках угадывалось оружие старых времен.

Нита кивает на него и что-то говорит своим, но Торн ничего не разбирает. Язык ему незнаком.

Торн не двигается. Боится пошевелить и пальцем.

Сестра наконец идет навстречу, с любопытством его оглядывая. Она улыбается лучезарно, точно солнце, которого он никогда не видел. Голос ее, мелодичный и приятный, обращается к нему:

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ТОРН. Я ТАК ДОЛГО ЖДАЛА ТЕБЯ.

Губы Ниты шевелятся, но издают совсем не те звуки, что отзываются в его голове. Он будто научился понимать чуждые ему слова.

Взгляды их встречаются. Глаза застилают слезы.

Да, это она.

— Нита, — только и может вымолвить он, — это ты?

— ТЕПЕРЬ ТЫ С НАМИ, ТОРН.

Он плачет. Он знает, что обречен. Он счастлив.

— Я пойду, но мне нужно завершить одно дело. Ты поможешь, Нита?

Она понимает его без объяснений, брови ее изгибаются в гримасе жалости и скорби.

— ДЕВОЧКА УМИРАЕТ. ЛЕКАРСТВА НЕ ПОМОГУТ ЕЙ, ТОРН.

— Почему?!

— БОЛЕЗНЬ НЕ В НЕЙ. У ТОЙ БОЛЕЗНИ НЕТ ИМЕНИ. ОНА ХОДИТ НА ДВУХ НОГАХ, ТОРН. ОНА ХОДИТ НА ДВУХ НОГАХ И ДЫШИТ.

Глаза его расширяются. Он мотает головой.

— Человек? Кто?! Стой! Нет, нет, нет, я должен вернуться!

Он пробует сдвинуться с места, но тело не подчиняется.

— ТЫ НИКУДА НЕ ПОЙДЕШЬ, ТОРН. ТЕБЯ КОСНУЛСЯ СВЕТ. ТЫ ПЕРЕПОЛНЕН ИМ.

— Спаси ее, прошу тебя!

— Я НЕ МОГУ.

— Ты можешь! Спаси ее! — умоляет он, а она все смотрит на него с безграничной сестринской любовью.

Торн чувствует, как под взглядом этих серебристых, подобных разряду молнии глаз он тает, истончается, словно льдинка. Омерзительный и прекрасный СВЕТ становится его дыханием, его плотью и кровью. Он слепит его и открывает иное, истинное зрение. Теперь он точно знает, кого она имеет в виду. Но ничего не может изменить.

***

Кто нашептал ему эту мысль? В памяти его темнота. Мысль была слишком взрослая для него и одновременно такая простая и верная. Кажется, это был отец — лекарь и ученый, каких поискать. На старости лет он чуточку повредился умом, но оделил его страшной властью. Он смутно помнил, как отец сделал ему особый укол, что-то при этом приговаривая, и с тех пор жизнь его круто поменялась.

Убить их всех.

На следующий день к отцу пришли злые люди, и его не стало. Мать тоже не пощадили. Самого мальчика заставили целовать им ноги, а потом махнули рукой — сжалились. Убийцы сдохли, как только он поднялся с колен. Забыли, как дышать. Плакал ли он по родителям? Наверное, да. Правда, имен их он не запомнил, как и свое собственное. Имя отца ему подсказали совсем недавно. Его звали Краст.

Мальчика подобрал какой-то сердобольный бродяга, потрепал по волосам и дал поесть. Позже они улеглись спать, но новый его покровитель не проснулся, как и вшивая собака, которую мальчик погладил.

Так происходило с каждым.

Дольше всего продержался один помешанный на чистоте престарелый чудак. К тому времени мальчик сообразил, что именно он является источником заразы. Дед боялся любых прикосновений: не обнимал его, не брал за руку, пил и ел только из своих чашек и омывал тело всякий раз, когда была возможность. В те дни мальчику впервые и вспомнилась эта, поначалу показавшаяся странной и жуткой мысль.

Он должен остаться один. Один во всем Городе, во всем мире. Он провозгласит себя царем и богом. Вечным и могущественным. Последним человеком на целой планете.

Легким прикосновением мальчик останавливал сердца, заставлял чернеть и гнить тело. Он рождал болезни и портил кровь, правда, убийственная сила его стихала с каждой отнятой жизнью, и хвори требовалось все больше времени, чтобы приняться за следующую жертву. Ни скудная еда, ни лютый мороз, ни сами демоны, таящиеся в подземельях или тяжелых, непроницаемых облаках, не пожинали такого великого урожая, как он, безымянный принц нового мира.

Иногда кто-то подозревал его, но мальчик научился скрывать свой талант и старался обезвредить этих умников до того, как они поднимут шум.

Прошлая зима и без его усилий расправилась с множеством глупцов, что только оскверняют планету своим непотребным существованием.

Осталось четыре души, даже три, ибо Торн уже отдался во власть демонов. Мальчик чувствовал их всех, словно пульсирующие сгустки тепла. Жалкие трепещущие огоньки, что один за другим погасит вечная ночь. Они называли его Эй. Ему не нужно имя. Он совсем не так глуп, как они считали.

Организм девчонки оказался крепок. Он проклял ее, но вышло это небыстро. Сердце ее остановится через несколько часов.

Исполненный близкого триумфа, мальчик решил прекратить прятки — устал выжидать. С ее глупой мамашей можно разобраться сразу. Тогда один только старик будет отделять его от абсолютной тишины, о которой он так грезил. Форку он специально наплел ерунды о том, что видел какого-то злого человека поблизости. Это задержит его. А после жалостливый дурак и сам наверняка покончит с собой, едва узнает о том, что случилось с остальными.

Отбросив негодную книжку с выцветшими картинками динозавров, Эй поднялся с заботливо выметенного пола — Ран старалась поддерживать порядок — и схватил нож, длинный и ржавый, служивший дежурным орудием на случай опасности. Ему хотелось вкусить особой радости, поистине насладиться этими конечными штрихами своей работы. Не просто убить, а искупаться напоследок в крови, ощутить ее притягательную теплоту. Ведь больше такая возможность не представится.

Он прислушался — мать и дочь о чем-то шептались в соседней комнате, напрочь позабыв о нем. Потом они замолкли, и до него донеслось мерное сопение, нарушаемое лишь шелестом дождя.

Лучшего момента и не найти.

***

Бедная погибшая душа.

Форк возвышался над троглодитом — тщедушной тварью, что лишь внешним обликом напоминала человека. Он придавил ее сапогом, наставил дуло револьвера и взирал с тенью сочувствия.

Должно быть, именно его видел Эй. Чудище, совершенно голое, с посиневшей кожей и такими же синими выпученными глазами, скулило и извивалось, словно побитая собака.

Бестия неожиданно выскочила из зарослей и накинулась на него, прокусила плечо. Второй раз зубы клацнули совсем рядом с шеей. Форк кое-как вывернулся и крепко вдарил ей по башке, после чего тот обмяк.

— Не стоишь ты этого, — произнес старик, отщелкнул курок в изначальное положение и убрал оружие в потрескавшуюся кобуру. Крепко пнул ублюдка и проскрипел: — Пшел отсюда!

Вот что случается с теми, кто отринул заветы Господа. Он метит их печатью страданий и превращает в падших червей, подобных этому, мечтающему только о том, как набить брюхо. А ведь еще недавно это дьяволово отродье было человеком. Возможно, он даже его знал. Этих опустившихся на самое дно, утративших разум бедолаг с каждым годом становилось все меньше.

Людоед скрылся в надвинувшейся на окраины Города чаще, а Форк спешно направился к болоту, где рос чистокорень.

Чертова грязь комьями липла к сапогам и с чавканьем тянула к земле, пот и вновь начавшийся дождь заливали лицо, а разбитое старостью колено иногда так больно простреливало, что в глазах темнело. Он останавливался, часто-часто дышал, и тогда способность соображать возвращалась.

— Помоги ей, Господи. Смилуйся над ней, — сам того не замечая, шептал он себе под нос.

Форк вспоминал одну за одной молитвы и посылал их в сыпавшую белесым мокрым пеплом беспредельную вышину. Туман вокруг густел, в воздухе пахло серой и гнилью. Где-то опять случился пожар.

— Я знаю, ты там. Ты еще слышишь меня. Другие уже не верят, а я верю. Может, я единственный, кто вспоминает тебя. Так неужели ты откажешь в последней просьбе?

Он был уверен, что Торн ничего не найдет. Спасти Ви в силах только Бог.

Стоная и кряхтя, зажимая тряпкой кровоточащее плечо, Форк пересекал усеянную обломками площадь у здания администрации, когда со стороны развалин вдруг углядел чью-то фигуру.

«Еще один? И откуда вас столько повылазило?» — мелькнуло в голове. Он застыл на месте, сощурил подслеповатые глаза, пытаясь прорезать мутную пелену, и опять потянулся к револьверу. Кому-то сегодня так и хочется покинуть этот…

СВЕТ разрядил тьму и заставил его отвернуться. Человек вспыхнул. Болезненное тлетворное сияние резко очертило его силуэт. Потом еще раз. Мотылек. Он не двигался и, как всегда, просто смотрел на будущую жертву. Многим этого хватало.

— Нет, не наступил еще день, когда я тебе поддамся, сучья твоя душонка, — процедил Форк.

Старик почувствовал, как в мысли его ворвалось нечто инородное, ядовитое. Обычно так и бывает. Человек уверяется в том, что сам захотел пойти навстречу. Только посмотреть, какой этот демон из себя. Ведь он не бросается, словно дикий зверь, не разевает пасть в надежде полакомиться добычей. Ничего плохого не случится, если… Тогда этот человек потерян. Он уходит навсегда, и Господь больше не имеет над ним власти.

Форк плюнул в его сторону и захлюпал по черному месиву из грязи и гниющих растений, стараясь ступать на редкие камни и куски асфальта. Он приготовился к тому, что мотылек так просто не отстанет, и попытался не думать ни о чем, но вдруг явственно уловил момент, когда в голову ему вложили совершенно нелепую мысль. Мысль, какую он точно не ожидал.

Он вновь обернулся, замер и несколько ослабил узду, в которой держал сознание, дал мотыльку волю. Яркие, холодно-белые сполохи озаряли неподвижно стоящего безмолвного демона и наливали пустотой колючую сферу, дальше которой даже всемогущий СВЕТ его не мог прорваться.

Какое-то время они молча сверлили друг друга взглядом. Потом старика затрясло, глаза его округлились.

***

Какая нежная идиллия, усмехнулся про себя Эй. Мать и дочь устроились на одной половинке кровати и спали, обнявшись. Ран совсем зарылась в длинные льняные волосы девочки, Ви чуть приоткрыла рот. С каждым часом дышать ей удавалось все труднее. Так жалко будет нарушать их покой. Но ничего, скоро они снова заснут.

Навсегда.

Дождь за окном утих, хотя временами по Городу прокатывались отголоски далекого грома.

Эй стоял, прижавшись к дверному проему, занавешенному плотной тканью, уголки его губ растянула болезненная улыбка. Нож он прижимал к бедру.

Будет ли он скучать по ним? Вряд ли. Он собирался оттащить их тела в ледяной подвал, где они еще долго останутся в целости. С ними даже можно будет поиграть. Или сожрать. Эта мысль так развеселила парня, что у него против воли вырвался короткий смешок.

Веки девочки дрогнули. Она приподняла голову и оперлась на локоть, но он успел шмыгнуть на кухню. Выглянул в окно и убедился, что ни Торна, ни тем более Форка нигде не видно. Старик наверняка еще даже не успел дойти до болота.

Эй стал поджидать у самого дверного проема. Ну, скорее же, скорее.

— Я видела сон, — раздался голос Ви.

— Расскажи, — Ран тоже пробудилась.

— Мне было тепло. Очень тепло. Я видела СВЕТ — он падал откуда-то сверху. Я глянула наверх и не поняла, на что смотрю. Там было что-то большое, сверкающее и теплое. Мне казалось, что я вижу что-то запретное, чего совсем не бывает. А потом я поняла, что это солнце. Я слышала какие-то звуки, звонкие и чистые. Наверное, это были птицы. И воздух там был какой-то особый. А еще я видела море. Настоящее море — оно голубое и соленое. Я залезла в воду и плавала. Она такая прозрачная!

— Это прошлый мир. Но ничего, если дождик продлится еще пару дней, то в море можно будет поплавать и здесь, — ласково пошутила Ран, — Я принесу чего-нибудь поесть.

Эй услышал, как она встала, зашоркала по полу и отдернула занавесь. Вздрогнула, увидев его. Тогда он и нанес удар. Нож на всю длину клинка вошел в живот.

От изумления Ран лишь ухнула, выпучила глаза, недоуменно уставилась на него и потянулась к рукояти, но он сжимал ее крепко. Под кофтой женщины расцветало грязно-алое пятно.

Эй ощутил небывалый восторг, сердце его переполнялось ликованием. Один единственный тычок — и дело сделано.

Ран потеряла равновесие и навалилась на него. Она вдруг осознала, что произошло, и последний оставшийся в легких воздух потратила на сдавленный крик:

— Ви, беги!

Парень уцепил ее за волосы и оттащил в сторону.

***

— Мама?!

Девочка в момент вскочила на ноги.

Вопль матери, отчаянный и надрывный, не оставлял сомнений в том, что случилось страшное. Ви еще чувствовала головокружение, распухшую шею будто что-то сдавливало, но все это в миг забылось, едва разум охватил пробуждавшуюся в груди бурю.

— Мама! — громко заорала она и бросилась к двери, но оцепенела, увидав, как полог их комнаты поднимается.

Вошел Эй, на лице его красовалась странная насмешливая улыбка. Нож и густо запачканные кровью руки навели на дикую мысль — мама умерла.

Что произошло?!

Ви затряслась, глянула вправо, влево — никакого оружия. Она медленно попятилась к веявшему холодом, наполовину прикрытому окну.

— Эй?! Что ты сделал?! Эй, ответь!

Парень молча надвигался прямо на нее. Выше на полголовы — с таким не поборешься. В глазах его, веселых, искрящихся льдом, не было ни капли жизни — лишь смерть. В них дрожал отблесками лихорадочный…

СВЕТ, яркий и лучезарный, вдруг озарил комнату. Эй зашипел и инстинктивно прикрыл лицо руками.

Ви воспользовалась шансом и ринулась прочь. Она слышала, как сзади рычит в бессильной злобе ослепленный молнией Эй.

Девочка на бегу сорвала занавесь и наткнулась на недвижимое тело матери. Ужас обуял ее при виде того, сколько вокруг было крови. Колени подогнулись, и она обессиленно рухнула на пол. Слезы заливали щеки.

— Мама, мама, — холодеющими губами лепетала Ви, позабыв об убийце, но он скоро напомнил о себе.

Девочка обернулась.

Эй подошел медленно и присел перед ней, ощерился в редкозубой ухмылке. Он отчего-то казался таким счастливым. Нож Эй перекидывал из руки в руку, будто еще не решил, как лучше с ней расправиться.

— Зачем? — прошептала она.

Голос ее смыло шумом дождя.

Время замедлилось. Ви улучила момент, быстрым движением выудила из кармана осколок зеркала и вонзила убийце прямо в щеку. Тот не успел отреагировать, да и не ждал от нее такой прыти. Эй зажмурился от боли, сдавленно захрипел, харкнул кровью. Разъяренная Ви бросилась на него с кулаками, но тот мощным ударом откинул ее в сторону — девочка влетела лбом в край стола, но, пересилив боль, вновь повернулась к нему.

Отдуваясь, парень ухватил конец вросшего в скулу обломка и выдернул. Глаза его потемнели. Он больше не желал играть.

Спустя мгновение раздался ужасающий грохот, какого Ви раньше не слышала. Она отпрянула, а когда снова вскинула голову, Эй уже в неестественной позе лежал рядом, а под ним растекалась багровая лужа.

Жуткое эхо еще гуляло по дому. Ви кое-как поднялась и сжала ладонями раскалывающуюся голову. До нее долетал чей-то голос. Она обернулась, чуть не повалившись от резкого разворота, и увидела в дверях Форка. Промокший насквозь, он ловил ртом воздух, согнувшись напополам. От рук его, сжимавших что-то тускло блестящее, поднималась струйка дыма.

***

Ви стало лучше, едва чудовище отдало концы. На третий день она была уже почти здорова, но разум ее еще долго не мог оправиться от горя. Она перестала смеяться, перестала быть собой прежней. Бедняжка Ран… она была хорошей матерью.

Форк корил себя за медлительность, но в глубине души понимал, что ее он все равно не спас бы. Лишь чудо позволило ему отбить девчонку, и старик не переставал славить Господа за эту последнюю на его веку милость.

Несмотря на уговоры, Ви часто убегала и в одиночку рыскала по Городу в поисках Торна. Форк много раз твердил ей, что он ушел навсегда, но она не слушалась. Девочка успокоилась только через месяц, — узрела нечто, подсказавшее ей — с ним все хорошо. С тех пор она перестала бояться огня и СВЕТА.

Если принимался дождь, они с Ви вытаскивали лежанки на веранду и пили горячее варево из сухих листьев. Кажется, прежде оно звалось чаем. Форк протирал тряпочкой тронутый ржавчиной, бесполезный револьвер, который носил еще прадед. Для него не осталось патронов — тот был последним.

Ви перелистывала старый календарь и глядела в вышину, поджидая новую молнию. Когда это случалось, она вздрагивала, но не отводила глаз. На несколько мгновений бурые тучи вспыхивали, и в обнажившемся просторе можно было различить колыхающиеся тени дивных созданий. Кто-то говорил, что это и есть истинный облик демонов, пришедших сотню лет назад, и заперших их в провонявшем, пожранном плесенью Гробе Господнем.

Так она и сидела, вслушиваясь в гудящую тишину омертвелых небес. Считая дни, как ее мать и бабушка.

Да, их группа обречена — Город не услышит больше плача новорожденных, а Ви наверняка станет той, с чьим уходом все закончится. Но, быть может, где-то еще есть люди. Быть может, им удастся дожить до тех времен, когда мир сделается чуточку ярче. Форк очень надеялся на это. Ему, хранителю, страшно не нравилась эта унылая холодная серость. Хотелось развеять чертову тьму, накинувшую на землю безмерный черный покров. Пусть явится в эту преисподнюю прекрасный и чистый…

СВЕТ.