Свет души моей

Теодора и Джон вышли на старую улицу Химворда, где когда-то прошли лучшие дни их смертной жизни. Город был почти таким же — тесные мостовые, запах свежего хлеба, звуки шагов на булыжниках. Только легкая тень войны висела в воздухе, ощущаемая во всем: в взглядах прохожих, в редких газетах, которые теперь писали не о весенних ярмарках, а о фронтовых сводках.

Им казалось, что за долгие годы, что прошли с момента их последней встречи с друзьями, всё должно было измениться. Но когда они оказались у знакомого дома Йоке, где собирались все их близкие, время, словно подчиняясь их бессмертной натуре, сделало круг. Казалось, в этой скромной квартире все осталось неизменным.

Джон задержался у двери, выдохнув, и посмотрел на Теодору. В её глазах промелькнуло облегчение, смешанное с грустью. Только они двое знали, сколько десятилетий прошло для них самих с последней встречи, но их друзья об этом не подозревали.

Они вошли в дом и сразу услышали знакомый голос Лоуренса. Он, как всегда, сидел за столом, заваленным газетами, и нервно набирал текст на машинке, что-то проборматывая себе под нос. Когда он поднял голову и увидел их, то моментально улыбнулся, а в глазах вспыхнуло облегчение.

— Теодора! Джон! — Его голос был наполнен радостью, словно они вернулись не спустя годы, а всего лишь через пару месяцев разлуки. — Я уже думал, что вы окончательно застряли в своих путешествиях.

Он бросил взгляд на часы и снова заулыбался, словно в старой привычке измерять всё временем, которое не властно над Теодорой и Джоном.

— Мы были далеко, — ответила Теодора с легкой улыбкой, стараясь, чтобы её голос звучал привычно.

— И, похоже, вернулись вовремя, — добавил Джон, бросив взгляд на старого друга, в глазах которого отразился проблеск чего-то, что они оба знали: возраст не должен был быть видимым на их лицах, но для их друзей время всё равно шло.

Внезапно из кухни показалась Йоке, её руки были перепачканы мукой. Она бросилась к ним, обняла Теодору и погладила её по плечу.

— Неужели это вы? Я уже думала, что мы потеряли вас, — прошептала она, немного растрогавшись. — Ни одного письма! — возмущенно подняла бровь.

Йоке выглядела точно так же, как Теодора её запомнила, но в глазах появился тягучий блеск усталости, знакомый всем, кто много времени проводил в больничных палатах, ухаживая за ранеными.

— Я подняла правую руку, указывая на безымянный палец, — смущенно поглядывая на Джона, но знали бы они, что мы женаты уже более 10 лет..., подумала Тео. В глазах появился блеск слез.

— Друзья, — Лоуренс хлопнув в ладошки, встал и подошел к нам, чтобы поздравить. — Это срочно нужно отпраздновать!

— Обязательно, всегда хотела это сделать в кругу своих близких друзей, — ответила Теодора.

В этот момент зашел в дом Фридрих, улыбнувшись, он тихо произнёс.

— Друзья, я так рад вас видеть, — его искренность всегда вызывала умиление, такой Фридрих, наш Фридрих, родной. Он присел за стол, и Шнурок сразу же запрыгнул к нему на руки, стал мурчать и извиваться.

Тео провела глазами по комнате, глубоко вдохнув, положила голову на плечо Джона, сказала.

— Я так скучала...

Сев за стол, мы обсуждали наше путешествие с Джоном, мы старались вспоминать детали, что происходили в 1914 году, что было довольно сложно, для них прошел месяц, для нас несколько десятков лет. И так же не оставили без внимания нашу помолвку, им хотелось скорее нас поженить.

— Друзья, я так счастлива, что Вы у меня есть. — с улыбкой сказала Йоке.

Лицо Фридриха в момент стало грустным, он просто встал и ушел, ничего не объясняя, Йоке сообщила, что теперь он всё чаще начал убегать из дома, избегая разговоров и оставляя друзей в тревоге.

— Почему он так поступает? — тихо спросила Теодора у Йоке.

Йоке, перемешивая ромашковый настой в чайнике, лишь покачала головой.

— Фридрих никогда не говорит о своих мыслях. Просто уходит, будто спасается от чего-то, — она сделала паузу, взглянула в окно, где догорал закат. — Иногда мне кажется, что он боится остаться с нами надолго. Как будто однажды всё разрушится.

Теодора нахмурилась, прислушиваясь к словам подруги. Она понимала это чувство слишком хорошо — время учило её не привязываться, не строить планы, чтобы избежать боли. Но теперь, глядя на Йоке и вспоминая все моменты их дружбы, она ощущала что-то иное — тихую решимость.

Позже вечером Джон вернулся в дом, найдя Теодору на крыльце. Она стояла, обхватив плечи руками, и всматривалась в пустую дорогу.

— Он не вернулся? — тихо спросил Джон, подходя ближе.

— Нет, — Теодора подняла взгляд на мужа. — Джон, ты замечаешь, как они изменились? Как время уже начало оставлять на них свой отпечаток? Или я начала их забывать..., грустно выдохнув.

Джон кивнул.

— Да, дело в нас, не в них. Но они всё ещё вместе. Это главное, Тео.

Она обернулась к нему, её голос стал тихим, но полным напряжения:

— А что, если однажды они заметят, что мы не стареем? Что мы не уходим, когда они уходят?

Джон положил руку на её плечо.

— Тогда мы дадим им объяснение. Но сейчас наша задача — быть с ними, пока они этого не осознали.

Теодора отвела взгляд. Она знала, что это верно, но мысли о том, как долго они смогут сохранить секрет, не отпускали её.

Утром Лоуренс, выглядя сонным, заявил, что нашёл новый материал для статьи, но ему нужно проехать в соседний город за дополнительной информацией. Йоке, хоть и выглядела уставшей, собиралась в больницу. Теодора же решилась пойти к Фридриху, во время завтрака и наших разговоров, он опять ушел.

Она нашла его у старой яблоневой рощи, куда они часто ходили. Фридрих сидел на траве, держа в руках яблоко.

— Ты снова убежал, — мягко сказала Теодора, присаживаясь рядом.

Он не обернулся, лишь сжал яблоко в руке. Теодора внимательно посмотрела на друга. Его форма немецкого солдата была грязной и помятой, но это не делало его менее чужим в её глазах.

— Здесь тише, — наконец ответил он. — Я не знаю, как смотреть в глаза всем вам, когда… когда вокруг рушится всё, что вам было дорого.

— Фридрих… Ты не должен винить себя.

Он резко повернулся к ней, в его глазах вспыхнул гнев, но тут же погас, оставив после себя лишь горечь.

— А как же иначе, Тео? Немцы..., мы здесь. Мы оккупировали этот город. Я хожу по улицам, и чувствую, будто растаптываю что-то святое.

Теодора задумалась, прежде чем ответить.

— Но разве не ради этого мы остаёмся вместе? Чтобы у нас был дом, даже когда мир рушится?

Фридрих горько усмехнулся.

— Может быть. Но иногда кажется, что я предаю всех тех, кто не может вернуться сюда.

Теодора положила руку ему на плечо.

— Ты никого не предаёшь, Фридрих. Пока мы живы, пока мы вместе, есть надежда.

Он кивнул, но в его глазах оставался след сомнений.

Теодора почувствовала, как что-то внутри неё отозвалось. Она понимала, что их связь сильнее времени. Но как долго они смогут сохранять видимость нормальной жизни, когда мир вокруг уже не был прежним?

Она потянулась к нему, положив руку на его плечо.

— Это не ты, Фридрих. Ты не виноват.

Он нервно засмеялся, горько и безрадостно.

— Как же не я? Это моя форма. Это мой приказ.

Теодора продолжала смотреть на него. Она слишком хорошо знала Фридриха, чтобы поверить в его вину.

— Ты никогда не был жестоким, — сказала она твёрдо. — Ты — самый безобидный человек из всех, кого я знаю. Ты просто любил свою жизнь, любил скрипку. Ты не искал войны.

Фридрих закрыл лицо руками.

— Иногда мне кажется, что я мёртв внутри. Всё, что я хотел — играть музыку, ходить сюда, смотреть, как Йоке варит свои бесконечные чаи. Но… я часть чего-то ужасного.

Теодора знала, что слова не смогут исцелить его боль, но всё же попыталась.

— Тот, кто винит себя, не потерял совесть, Фридрих. Ты не предатель, ты всё ещё тот парень, которого мы все знаем и любим. Даже если сейчас всё кажется иначе.

Он долго молчал, потом посмотрел на неё, и его глаза будто искали в её словах спасение.

— Как ты можешь быть такой уверенной?

Она едва заметно улыбнулась.

— Потому что я вижу тебя таким, каким ты есть. Таким, каким мы все тебя знаем.

Фридрих опустил взгляд на яблоко в своих руках.

— Ты правдива, как всегда, Тео, — произнёс он, тихо вздохнув. — Но я всё равно боюсь.

— Боязнь делает тебя человеком, — мягко ответила она. — Это то, что отличает нас от монстров.

Фридрих замолчал, но в его позе появилось что-то менее напряжённое. Он не поблагодарил её, но Теодора видела, что слова нашли отклик в его сердце.

Он молчал, а Теодора оставалась рядом, давая ему время прийти в себя. С яблоневой рощи открывался вид на Химворд, окутанный тонким серым дымом. Где-то вдалеке раздавались приглушённые звуки войны, но здесь, среди деревьев, было почти спокойно.

— Ты знаешь, — наконец нарушил тишину Фридрих, — я часто думаю, как это всё закончится. Если я вернусь домой… Смогу ли я снова быть собой?

Теодора знала, что он не ждет ответа. Возможно, он даже не говорил с ней, а просто пытался понять себя. Она наблюдала, как лёгкий ветер трепал его волосы, и вдруг почувствовала, насколько ему тяжело.

— Фридрих, — сказала она, привлекая его внимание. — Война не стирает то, кем ты был. Это лишь временная тень. Но то, что делает нас собой, всегда с нами.

Он посмотрел на неё, нахмурившись, но не с раздражением, а с любопытством.

— Ты всегда говоришь так, будто знаешь больше, чем остальные.

Теодора улыбнулась, стараясь, чтобы её улыбка выглядела естественной.

— Иногда кажется, что я прожила несколько жизней, — пошутила она.

Фридрих кивнул, принимая её слова как метафору.

— Пожалуй, все мы чувствуем себя старше из-за этого… всего.

На мгновение повисла тишина, затем он заговорил снова:

— Я просто хочу верить, что когда всё закончится, я смогу снова играть. Не ради чего-то великого, а ради себя. Ради нас.

Теодора видела в его глазах слабую надежду. Она коснулась его руки.

— Ты сможешь. И мы будем рядом.

Фридрих слабо улыбнулся, но этой улыбки было достаточно, чтобы она знала: он готов вернуться к остальным.

Когда они шли обратно к дому Йоке, Химворд казался таким же, как всегда. Узкие улочки, знакомые дома, запах выпечки, несмотря на дефицит продуктов. Но каждый из них понимал, что под этим фасадом скрывались тревога и страх.

На пороге их встретила Йоке. Она выглядела усталой после смены в госпитале, но её улыбка, как всегда, была светлой и тёплой.

— Ну, ты наконец-то его нашла, Тео, — сказала она, оглядывая Фридриха с явным облегчением.

— Не волнуйся, Ромашка, — ответил Фридрих, стараясь скрыть свою усталость за шуткой. — Я всё ещё здесь.

Джон посмотрел на меня с улыбкой, попивая свой любимый Эрл Грей, и прошептал.

— Люблю тебя, ты молодец.

— Надеюсь, останешься здесь хоть немного, — добавила она, хлопнув его по плечу. — У меня для тебя новый чай, попробуешь?

Фридрих кивнул, а Йоке повела их внутрь, где за столом уже сидел Лоуренс с блокнотом и карандашом.

— Ну что, поймали нашего беглеца? — спросил он, даже не поднимая глаз.

— Поймали, — ответила Теодора, разливая чай. — И, кажется, на этот раз он никуда не денется.

В этот момент они все, пусть и ненадолго, снова почувствовали себя просто друзьями, собравшимися в тёплом доме, вдали от войны.

В последующие дни изменилось поведение Фридриха. Он больше не избегал разговоров, не прятался за своей формой. Скрипка вновь стала частью его жизни, пусть он и играл только в тишине дома Йоке, в кругу старых друзей. Теодора заметила, как его плечи стали меньше сгорблены под невидимым грузом.

Однажды вечером, когда солнце уже пряталось за горизонтом, Лоуренс предложил идею.

— Почему бы тебе не сыграть для горожан?

Фридрих чуть не выронил чашку с чаем.

— Это безумие, — резко ответил он. — Если узнают командиры… Мне хватило того раза в Таверне.

— А если не узнают? — Лоуренс поднял бровь. — Музыка объединяет, а не разделяет. Людям нужно что-то, что напомнит им о том, что они не одни.

Йоке поддержала идею:

— Если мы организуем это как случайное выступление, никто не подумает, что это провокация. Просто музыка в вечернем парке.

— Это опасно, — сказал Фридрих, но в его голосе не было прежней категоричности.

Теодора присоединилась к Лоуренсу:

— Время сейчас такое, что даже маленький луч света может изменить чью-то жизнь.

Фридрих замолчал, глядя на свою скрипку, которая теперь лежала на столе, будто в ожидании его решения.

— Ладно, — наконец сказал он. — Но если меня арестуют или расстреляют это будет на вашей совести.

Вечером парк был наполнен необычной тишиной. Оккупация подавляла жизнь города, но люди всё равно выходили прогуляться, подышать свежим воздухом, встретиться с близкими.

Когда первые ноты скрипки прозвучали в тёмной тиши, многие замерли. Фридрих стоял под большим деревом, освещённый лишь слабым светом фонаря. Его фигура выглядела хрупкой, но музыка — сильной, полной страсти и тоски.

Теодора стояла в стороне, наблюдая, как люди останавливаются, прислушиваются. Кто-то даже плакал.

Йоке, рядом с ней, шепнула:

— Я не знала, что он может играть так…

— Он просто забыл, — ответила Теодора. — Теперь вспоминает.

Среди толпы Лоуренс записывал происходящее в свой блокнот. Он прекрасно понимал, что этот момент стоил каждой строки.

Когда музыка закончилась, раздались тихие аплодисменты, и Фридрих поклонился, стараясь не смотреть в глаза толпе. Для него это был не триумф, а просто возможность напомнить людям о красоте, которую они могли забыть.

Но вечер не завершился так мирно, как начался.

— Ты думаешь, что это была хорошая идея? — Фридрих был взволнован, шагая по комнате Йоке взад-вперёд.

— Людям это нужно было, — твёрдо сказала Йоке.

— А мне? Мне это нужно? Что, если меня завтра отправят на трибунал?

— Никто не заставлял тебя играть, — вмешался Лоуренс.

Фридрих остановился и уставился на него:

— Да, но ты же понимаешь, что теперь всё может закончиться?

— Закончиться может всё, — сказал Лоуренс спокойно. — Но сегодня ты подарил людям надежду. И себе тоже.

Фридрих хотел ответить, но вместо этого просто сел на диван, потерев глаза.

Теодора подошла и положила руку ему на плечо.

— Это было правильно, Фридрих. Ты сделал то, что никто другой не мог.

В этот момент их прервали — в дверь громко постучали. Йоке, вздрогнув, побежала открывать.

На пороге стояли несколько солдат, лица их были напряжёнными.

— Солдат, — сказал один из них, обращаясь к Фридриху. — Нам нужно поговорить.

Фридрих встал, его лицо стало бледным. Теодора ощутила, как сердце ёкнуло у неё в груди.

— Всё будет хорошо, — прошептала она, но сама не была уверена, в чём именно.

Он медленно кивнул и вышел за порог.

Фридрих стоял перед своим начальником — майором фон Ройхом, человеком с ледяным взглядом и строгими чертами лица. В комнате было тихо, только старые часы на стене отсчитывали время.

— Содат, — холодно начал фон Ройх, сверля Фридриха взглядом. — Вы отдаёте себе отчёт в том, что ваши действия наводят тень на нашу миссию здесь?

— Господин майор, — Фридрих попытался держать голос ровным, хотя напряжение сковывало его плечи. — Моё выступление не было направлено против нас.

— Вы всерьёз хотите убедить меня, что скрипка, раздающаяся среди этого… неблагонадёжного населения, не станет для них сигналом? Музыка — это язык, солдат. А язык в наше время — это оружие.

— Я просто хотел поддержать порядок, — ответил Фридрих, встретив взгляд фон Ройха.

Майор с силой ударил кулаком по столу, заставив документы подпрыгнуть.

— Порядок поддерживают оружием и дисциплиной, а не жалкими потугами на гуманизм!

Фридрих молчал, стиснув зубы.

— Я наблюдаю за вами, солдат , — продолжил фон Ройх, наклонившись ближе. — Вы слишком мягкий. А мягкость в армии, особенно в наше время, — это слабость. Если вы ещё раз проявите эту… сентиментальность, вас отправят в тыл, в архивы. Или, что хуже, на линию фронта. Это понятно?

— Так точно, господин майор, — ответил Фридрих, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Можете идти. Но помните, лейтенант: вас легко заменить.

Фридрих повернулся и направился к выходу, ощущая спиной тяжёлый взгляд фон Ройха.

Вернувшись в дом Йоке, Фридрих выглядел измотанным. Йоке подбежала к нему первой.

— Ты в порядке? Что он сказал?

— Всё хорошо, — коротко бросил он, опускаясь на стул.

— Не похоже, что всё хорошо, — вмешался Лоуренс, скрестив руки.

Фридрих долго молчал, а затем тяжело выдохнул:

— Он считает, что моя музыка — это проявление слабости. Если я ещё раз что-то подобное сделаю, меня отправят на фронт.

Йоке приложила ладонь к губам, подавляя вскрик.

— Они не имеют права… — начала она, но Фридрих перебил:

— Йоке, не надо. Всё обойдётся. Главное, что я пока здесь.

Теодора, молчавшая до этого момента, медленно подошла ближе.

— Фридрих, музыка — это сила. И она есть у тебя.

Фридрих посмотрел на неё, будто ища подтверждение её словам.

— А если это сила обернётся против меня?

Теодора опустилась на колени перед ним, взяла его за руки.

— Сила, которой ты боишься, — это то, что делает тебя собой. Не предавай это, Фридрих. Не позволяй войне украсть твою душу.

Он закрыл глаза и кивнул.

Фридрих долго молчал, сжимая руки в кулаки. Лицо его казалось вырезанным из камня, но в глазах мерцала боль.

— Если я потеряю себя, тогда зачем всё это? — тихо сказал он, подняв взгляд на Теодору.

Йоке, стоявшая рядом, обняла его за плечи.

— Ты никогда не потеряешь себя, Фридрих. Даже если весь мир пойдёт прахом, ты останешься тем, кем ты есть.

Лоуренс кашлянул, отводя взгляд, но в его голосе звучала теплая ирония:

— Ну, а если что, мы всегда здесь, чтобы напомнить тебе, какой ты упрямый идеалист.

Все рассмеялись, пусть и немного натянуто. Фридрих чуть улыбнулся, позволив себе хотя бы на миг почувствовать себя не солдатом, а просто человеком.

Теодора наблюдала за друзьями, чувствуя, как внутри разрастается горечь. Они так молоды, так полны жизни, даже в окружении войны. Каждый из них — яркая звезда, чья судьба в её руках, хотя они об этом не знают.

Ночью, когда все разошлись по своим комнатам, Теодора осталась с Джоном наедине. Они стояли у окна, смотрели на ночное небо, где лишь изредка мелькали огни дальних артиллерийских залпов.

— Мы не сможем защитить их вечно, — тихо произнёс Джон, обнимая её за плечи.

— Но мы можем сохранить их свет, — ответила Теодора.

Джон не стал спорить. Вместе они остались стоять у окна, молча глядя на звёзды, словно ища в них ответы, которых не было.

А где-то далеко раздавался тихий, едва слышный звук скрипки.