Свет, который в тебе

Сознание вернулось ко мне не постепенно, не с лёгким пробуждением, а с жестоким, почти физическим ударом — будто кто-то с силой вогнал в мою душу раскалённый шип, пронзив все слои бытия. Я оказался не в теле, а в ловушке из плоти, как будто чужой, неподходящий, грубый кокон, сотканный из боли, гниения и чужих воспоминаний.

Я лежал на чем-то твёрдом, холодном, будто на плите из влажного гранита, вырезанной в форме гробницы. Камень впитал в себя влагу веков, и под моей спиной проступала мокрая испарина, словно сама земля потела от здешнего удушья. Я не чувствовал времени, но ощущал каждую секунду, как шрам на нерве. Воздух здесь был не воздухом — это была субстанция, густая, липкая, насыщенная до предела. Она вползала в ноздри, как живая, и размножалась внутри, оставляя на слизистой сладковатый, приторно-гнилостный осадок. Запах. О, этот запах…

Он был мне знаком. Не по рассказам, не по легендам, а по темной, запретной части памяти, которую я старался забыть. Это был аромат Нектара, той самой энергии, за которую в моём прежнем мире, в мире Ириана, архимагистры рвали друг друга на куски, сжигали целые города и жертвовали своими душами в безумной погоне за каплей. Эта энергия была чистым, неочищенным жизненным соком, выжатым из мира, насквозь пропитанного смертью, разложением и болезненным изобилием. Здесь же, в этом месте, она не была ресурсом — она была воздухом, водой, пищей, дыханием. Она пропитывала всё: стены, вырубленные в теле древней скалы, покрытые зеленоватым налётом плесени и слизи; пол, выложенный из потёртого, будто облизанного камня, где каждый шов пульсировал, как вена; даже моё новое тело — хрупкое, истощённое, но странно, пугающе живое.

Я попытался пошевелить пальцами. Сначала один — мизинец левой руки дёрнулся, как умирающий червяк. Потом — указательный. Затем вся кисть медленно, с хрустом, будто в суставах застряли крошечные льдинки, поднялась на пару сантиметров. Это было победой. Маленькой, но значимой. Я вспомнил, как в прошлый раз, после неудачного ритуала межмирового переноса, мой разум оказался заперт в теле семилетней девочки, страдающей ветрянкой. Три дня я провёл в жару, в зудящем кошмаре, царапая пузыри, крича на детском голосе, не в силах произнести ни одного заклинания. И всё это — ради возможности увидеть, что скрывается за границей миров. Слава Свету, что в тот раз это была не оркианская шкура. Я не хотел бы вспоминать, каково это — просыпаться с клыками, жаждой крови и инстинктом разрывать плоть на куски.

— Эй, новичок! — раздался голос, хриплый, как будто выскребённый из глотки наждачной бумагой, но при этом на удивление бодрый, почти весёлый. — Ты там как, отошёл? Или опять крякнул? У нас тут это популярно.

Я не сразу понял, откуда доносится звук. Глаза мои ещё не привыкли к полумраку. Свет здесь был не светом — он был тусклым, мутным, как будто сама магия, питающая источник, была больна. В углу камеры, прикреплённый к стене на ржавых крюках, висел магический камень — не чистый кристалл, как в Белых Башнях, а что-то тёмное, бурое, с прожилками гнили, словно его вынули из сердца умершего дракона. Он мерцал, как сердце, бьющееся в последних судорогах. В этом мерцающем свете я увидел его.

Мужчина. Сидел, прислонившись к стене, ноги вытянуты, руки расслабленно лежат на коленях. Лет пятидесяти, если верить морщинам, впившимся в лицо, как трещины в высохшей глине. Но я знал — в этом мире возраст — иллюзия. Он мог быть двадцатилетним, издерганным избытком сил, разрушенным собственной жадностью к Нектару. Или же — древним стариком, трёхсотлетним узником, который выжил только потому, что научился питаться самой смертью.

Он облизывал пальцы. Медленно, с наслаждением. На коже блестела липкая, тёмная субстанция, напоминающая мёд, но мёд, испорченный, протухший, с зеленоватыми прожилками. Я почувствовал, как желудок сжался в комок. Но не от голода. От отвращения. От ужаса.

— Отошёл, — проскрипел я. Голос мой вышел хриплым, чужим, будто я впервые за долгое время пытался говорить. Горло саднило, как будто его протащили по наждачной бумаге. — Где это… «тут»?

Он усмехнулся. Улыбка его была широкой, почти дружелюбной, но в ней не было тепла. Только насмешка, привычка к абсурду. И тогда я увидел — несколько его зубов были заменены на аккуратные костяные импланты, тщательно отполированные, вплетённые в дёсны с хирургической точностью. Один — посреди верхней челюсти — был вырезан в форме маленького черепа. Модно. Или ритуально.

— А где же ещё? — он хохотнул, и звук его смеха отразился от стен, как эхо из преисподней. — В «Раю». В «Саду земных наслаждений». В центральном санатории «Костяной Дед» — где же ещё, как не здесь, в самом сердце гнили? Здесь лечат от всего. От скуки. От смерти. От желания умереть. Особенно от последнего.

Он говорил, как человек, который давно перестал верить в спасение. Как тот, кто уже не ждёт, а просто существует, как гриб на гнилом пне.

— Имя моё — Силуан. Силуан Черкасов. — Он произнёс это с какой-то странной гордостью, будто даже здесь, в этом аду, имя имело значение. — А тебя, парень, как звать-величать? Предыдущий хозяин твоего тела, того… хлипкого, перед тем как откинуться, назвался Мишкой. Сказал, что его мать звала его Михаилом, но он не любил это имя. Умер, кстати, в обнимку с крысой. Точнее, крыса его съела. Начала с пальцев. Говорят, это — знак удачи. Покойник не мучился.

Я замер. Предыдущий хозяин. Эти слова вонзились в меня, как кинжал. Значит, я снова в теле невольного донора. Ритуал межмирового переноса — тот, что я проводил в последний раз в руинах Храма Трёх Ликов — сработал криво. Как всегда. Я не должен был оказаться здесь. Я стремился в Мир Туманов, к древним хранителям знаний. А вместо этого — попал в этот ад, где даже воздух отравлен.

Но… что-то было не так. Я не чувствовал привычной пустоты. Не было той тоски, того разрыва в душе, который всегда сопровождал потерю собственного тела, собственной силы. В моём прежнем мире я был Семёном из рода Лазурных, магом девятого круга, хранителем Врат. Я проводил медитации в Белых Башнях Ириана, где каждый камень пел гимны чистоте, каждый вдох был наполнен светом. Я очищал свою сущность тысячелетиями. Я был… свят.

А теперь?

Теперь моё нутро распирало. От избытка. От переполненности. Энергия, чужая, грубая, но невероятно мощная, липла ко мне, как пчёлы к мёду. Только мёд был испорченный. Гнилой. Пропитанный смертью. Я чувствовал, как она течёт по моим венам, как пульсирует в сердце, как шепчет в ушах древние, запретные слова. Это была не моя сила. Это была сила этого мира. И она… подчинялась мне.

— Семён, — сказал я, и моё имя прозвучало здесь, в этом мраке, как вызов. — А что это ты… ешь?

Силуан посмотрел на свои пальцы с выражением, будто видел их впервые. Он поднёс их к глазам, разглядывая, как учёный — редкий экземпляр.

— А, это? — он усмехнулся. — Паштетик. Из гнилушек, с червячками. Диетический, для пищеварения. Хочешь? — и он потянул ко мне липкую руку, пальцы блестели, как смазанные маслом.

Я поспешно отстранился, едва не свалившись с каменной плиты. Моя святая природа, моя сущность, очищенная тысячелетними медитациями, возмущённо зашевелилась внутри. Это была не просто еда. Это была скверна, концентрированная, ритуально приготовленная. Я чувствовал, как в этой липкой массе пульсирует чужая воля, как червяки, живущие в гниющих останках, не просто питаются — они молятся. Они поклоняются чему-то. Или кому-то.

— Ты… ты ешь молитвы? — вырвалось у меня.

Силуан рассмеялся. На этот раз — искренне.

— Молитвы? Нет, парень. Я ем надежду. Надежду тех, кто умирал здесь. Кто молился, чтобы выбраться. Кто верил, что спасение придёт. Их вера — самая питательная часть. А червяки? Это просто приправа. Они питаются страхом. Чистым, концентрированным. Очень полезно для кишечника.

Я смотрел на него, и впервые за долгое время почувствовал, как по спине ползёт холод. Не от страха. От осознания.

Этот мир не просто гнил. Он был осознанно гнилым. Здесь всё было частью ритуала. Камни, воздух, еда, даже люди — всё служило чему-то большему. Чему-то, что лежало в самом центре. Что-то, что пило силу, страдания, веру.

— Почему ты не сбежал? — спросил я. — Ты ведь, похоже, давно здесь. У тебя есть… знания. Опыт.

— Сбежать? — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. — Куда? За стенами — болото, кишащее плотоядными грибами и червями размером с человека. За болотом — лес, где деревья питаются плотью. За лесом — пустыня из костей. А за пустыней — снова болото. Круг. Всё здесь — круг. И единственный способ выйти — стать частью него. Принять. Перестать сопротивляться.

— А ты?

— Я? — он усмехнулся. — Я уже часть. Я ем надежду. Я дышу смертью. Я сплю на камне, который помнит сто тысяч криков. Я — не пленник. Я — служитель.

Он встал. Медленно, с достоинством, как жрец, встающий перед алтарём. Его движения были плавными, почти грациозными, несмотря на худобу, на грязь, на лохмотья.

— Ты думаешь, ты пришёл сюда случайно? — спросил он, глядя на меня сверху вниз. — Ты думаешь, твой ритуал провалился? Нет. Ты был вызван. Этот мир чувствует силу. А ты… ты полон её. Ты как маяк. И они уже знают, что ты здесь.

— Кто — они?

— Те, кто правит этим садом. Те, кто пьёт нектар из черепов. Те, кто смеются, когда молятся. Их зовут разными именами. Костяной Дед. Гниющий Пастырь. Мать-Гниль. Но они — одно. И они голодны.

Я почувствовал, как по телу пробежал огонь. Не страх. Не ярость. Понимание.

Я не провалился. Я был призван. Мой ритуал не сломался — он сработал идеально. Только не так, как я думал. Я не оказался в Мире Туманов. Я попал туда, куда меня хотели. Куда моя сила, моя чистота, моя святость — были нужнее всего.

Я — не жертва. Я — жертвоприношение.

— А если я не хочу быть частью этого? — спросил я, глядя прямо в его глаза.

Силуан долго молчал. Потом подошёл ко мне, опустился на колени и, несмотря на всю свою жуткую сущность, положил руку на моё плечо. Липкая. Холодная. Но в ней было… что-то. Не жалость. Не насмешка. Предупреждение.

— Ты уже часть, Семён. С того момента, как вдохнул этот воздух. С того момента, как почувствовал вкус энергии. Ты уже принял. А теперь… осталось только решить — кем ты станешь. Служителем? Жертвой? Или… может быть, тем, кто перевернёт сад?

Он встал, отошёл к стене, достал из-под камня крошечный, высушенный череп — размером с куриное яйцо — и положил его на ладонь.

— Вот мой талисман. Череп младенца, умершего от голода. Я кормил его до последнего. Потом… съел. Он дал мне силу видеть. Видеть, что скрыто. И знаешь, что я вижу в тебе?

Я не ответил. Я знал, что скажет.

— Я вижу огонь. Огонь, который не боится гнили. Огонь, который может сжечь этот сад. Но… сможет ли он не погаснуть сам?

Он бросил череп в угол. Тот глухо ударился о камень и раскололся.

— Завтра начнётся церемония. Новый урожай. Новые души. Новые тела. И ты… ты будешь на первом ряду. Они любят, когда жертвы сильны. Это делает вкус лучше.

Он улёгся на свой камень, закрыл глаза.

— Спи, Семён. Завтра ты узнаешь, что значит быть съеденным живым.

Я остался один. В полумраке. В гнили. В ожидании.

Но внутри меня, в самой глубине, где ещё жила искра чистоты, где пульсировала память о Белых Башнях, о свете, о медитациях, о молитвах — что-то просыпалось.

Это была не надежда.

Это был гнев.

И он был чище любого света.

---

Прошло несколько часов. Или дней. Время здесь не текло — оно гнило.

Я сидел, не шевелясь, впитывая каждый звук, каждый запах, каждое движение. Я чувствовал, как Нектар проникает в меня, как пытается изменить, как предлагает — прими, и будешь силён. Я чувствовал, как моё тело медленно адаптируется к этому миру. Пальцы уже не хрустели. Спина не болела. Даже запах перестал вызывать тошноту.

Но я не принимал. Я держался.

Я вспоминал. Вспоминал, как учился в Белых Башнях. Как старейшины учили: *«Сила — не в энергии. Сила — в отказе. В способности не брать то, что тебе предлагают».*

Я вспоминал лицо Учителя Ариона, его спокойные глаза, его слова: *«Если ты попадёшь в мир тьмы, не борись с ней. Стань её противоположностью. Не светом — ибо свет можно погасить. А пустотой. Пустотой, которую невозможно заполнить.»*

И я понял.

Я не должен сопротивляться Нектару. Я должен не принимать его. Даже когда он льётся в меня, как дождь. Даже когда тело требует. Даже когда разум шепчет: *«Прими. Будь сильным. Выживай.»*

Я должен быть пустотой.

И тогда — тогда они не смогут меня съесть.

Потому что пустоту не съесть.

Я закрыл глаза.

И начал медитировать.

Впервые за долгое время — не для силы.

А для отказа.

---

Где-то в глубине подземелья раздался звон — тихий, но пронзительный, как крик души.

Церемония начиналась.

Силуан открыл глаза. Посмотрел на меня. И в его взгляде было нечто новое.

Уважение.

— Ну что, Семён, — прошептал он. — Готов стать урожаем?

Я встал. Медленно. Спокойно. Моё тело больше не было чужим. Оно было моим.

— Нет, — сказал я. — Я пришёл, чтобы стать огнём.

И в тот момент, когда дверь камеры с грохотом открылась, и в проходе появились фигуры в плащах из переплетённых костей, я знал — игра началась.

— И я не собирался проигрывать.

Эти слова, сказанные тихо, почти шёпотом, повисли в гнилом воздухе камеры, как последнее слово приговорённого, решившего не просить пощады. Но в них не было отчаяния. Ни капли. В них была решимость, та самая, что рождается не в момент силы, а в момент, когда всё уже потеряно — и человек всё равно говорит: *«Нет. Я не сдамся»*.

Силуан, до этого лежавший на своём каменном ложе с видом человека, давно смирившегося с участью, медленно поднял голову. Его глаза, тусклые, как потухшие угли, вдруг вспыхнули — не светом, а чем-то более древним. Интересом.

— Вегетарианец? — переспросил он, и в его голосе не было насмешки, только странная, почти материнская усталость. — Бывает. У нас тут один был, так он только плесень со стен соскребал. Говорил, что она обладает терпким вкусом. Мол, в ней — чистота разложения, без примесей. Без «надежды», без «страха» — только суть. Потом его, правда, унесло в магический шторм. Слишком много энергии в себя вобрал, бедолага. Раздуло его, как пузырь. Лопнул с красивым зелёным фейерверком. Весь потолок в брызгах. Долго отмывали.

Он произнёс это с таким выражением, будто рассказывал о погоде. О дожде, который прошёл вчера. О том, что хлеб сегодня подорожал. Но я слушал. И слушал не ушами — всем телом. Каждое слово Силуана теперь звучало как пророчество, как намёк на устройство этого мира, где смерть — не конец, а ресурс, где боль — не страдание, а валюта, где взрыв человека изнутри — не трагедия, а социальный лифт.

Вот оно. Ключевая разница.

Этот мир не просто пропитан смертью. Он ею перекормлен. Насыщен до тошноты. Перегружен. Энергия некроза, скверны, упадка и разложения — здесь не дефицитный ресурс, не редкий дар, за который воюют, как в моём мире, где маги грызли друг друга за каплю чистого Нектара. Здесь она — напасть. Стихийное бедствие. Как наводнение. Как эпидемия. Как вечный магический шторм, бушующий под кожей мира.

Людей здесь не высасывают досуха, как в том аду, откуда я бежал, где каждая капля силы была выжата, как сок из лимона. Нет. Здесь всё наоборот. Их переполняют. Они не умирают от истощения — они гибнут от избытка. От перенасыщения той самой силой, за которую в Ириане убивали, пытки устраивали, предавали своих близких.

Я почувствовал, как внутри что-то щёлкает. Как будто кусочки пазла, разбросанные по сознанию, вдруг сложились в единую, ужасающую картину.

— И… часто так? Лопаются? — спросил я, и голос мой прозвучал странно — слишком спокойно, слишком ровно. А на самом деле по спине пробежал не смешок, а холодный, предательский мурашек. Абсурд ситуации был не просто великолепен — он был космическим. Я, Архиерей Белого Собрания, величайший целитель трёх измерений, хранитель Печатей Жизни, сижу в камере, которая пахнет как помойка за углом райского сада, и выслушиваю рассказ о том, как чью-то жену «распёрло» на рабочем месте.

— О, да! — Силуан оживился, как старик, вспоминающий молодость. — Это же главный социальный лифт! Накопил enough энергии — тебя замечают сильные мира сего, предлагают стать донором. Не согласился — будешь копить дальше, пока не рванёшь. Согласился — тебя подключат к системе и будут аккуратно сцеживать излишки. Почётная должность! Кормят хорошо, жильё предоставляют. Ты — не человек. Ты — сосуд. И чем больше ты можешь вместить, тем выше твой статус.

Он с гордостью постучал костяными зубами — звук был чистым, металлическим, как удар по колокольчику.

— Я, вот, сам на пенсии. Сорок лет отработал донором первой категории в имении графа Кривошеина. Супруга моя, царство ей нехаотическое, скончалась на посту. Переработала, сердечная. Её так распёрло, что пробило потолок часовни. Пришлось переосвящать.

Я уставился на него. Взгляд мой, наверное, был похож на взгляд слепого, впервые увидевшего солнце. Я не мог поверить. Я не хотел верить. Но каждое слово Силуана звучало как истина, как закреплённая в камне надпись. Это был не бред. Это был урок.

— Я… соболезную, — выдавил я наконец, чувствуя, как язык будто прилип к нёбу.

— Да ничего! — махнул рукой Силуан, и в этом жесте было столько легкомыслия, что я чуть не закричал. — Она умерла счастливой. Сразу два контура заполнила до отказа. Граф лично на похоронах speech говорил. Сказал, что её энергия будет питать его оранжереи триста лет. А теперь вот и я скоро присоединюсь. Решил последние деньки пожить для себя. Наслаждаюсь избытком. Чувствую, уже скоро подходит. В животе аж урчит.

Он положил руку на живот, и я увидел, как под его кожей что-то пульсирует. Не сердце. Что-то большее. Что-то, что напоминало росток, пробивающийся изнутри. Зелёный, тёмный, с прожилками чёрной слизи. Я почувствовал, как желудок сжимается. Это было не тело. Это было поле. Поле, засеянное скверной.

— Ты… ты чувствуешь, как тебя заполняют? — спросил я, почти шёпотом.

— Конечно, — улыбнулся Силуан. — Это как мед. Тёплый, тягучий. Он льётся в тебя, и ты понимаешь — ты больше не просто человек. Ты — часть системы. Ты — источник. И когда приходит момент… ты просто открываешься. Как цветок. Как дверь. Как клапан.

Он говорил, как поэт. Как мистик. Как тот, кто видел Бога — и понял, что Бог — это просто насос.

---

В этот момент дверь камеры с громким скрежетом открылась.

Металл, если это вообще был металл, визгнул, как раненый зверь. В проёме появилась фигура — высокая, плотная, будто вылитая из ржавого чугуна. Тюремщик. Его звали Валериан, как я понял по дальнейшему разговору, но имя его не имело значения. Важно было то, что он собой представлял.

Он был одет в промасленную робу, такую толстую, что казалось — под ней скрыты не тело, а механизм. Лицо его было покрыто язвами — не случайными, не болезненными, а ритуальными. Каждая язва была вырезана с хирургической точностью, образуя узоры — спирали, глаза, символы, которые я не знал, но чувствовал их силу. Они пульсировали. Они дышали.

В руках он держал массивный шприц — не из стекла, а из чёрного костяного материала, выточенного, как древний артефакт. Шланг, соединяющий его с колбой, болтался за спиной, как змея. Колба была наполнена мутной жидкостью — не прозрачной, не чистой, а такой, будто в ней кипела сама суть гниения. Внутри плавали кусочки тканей, пузырьки газа, мельчайшие червяки, извивающиеся в экстазе.

— Ну что, Черкасов, — гаркнул он весёлым голосом, — готов к плановому сцеживанию? У тебя там уже пузыриться начинает, я по запаху слышу!

— О, Валериан! — обрадовался Силуан, как старый друг. — Как раз вовремя! Чувствую, сегодня могу дать тебе extra! Прямо фонтаном!

Тюремщик ухмыльнулся, и его почерневшие дёсны обнажили зубы, напоминающие обломки гранита.

— Это я люблю! — сказал он, подходя ближе. — Накормил своих крысок, а то они у меня всё на стены лезут, гады, энергии им не хватает.

Он поставил колбу на пол. Шипение. Пузыри. Жидкость внутри заклокотала, как будто в ней проснулось что-то живое.

Я смотрел. И понимал, что вижу не просто процедуру. Я вижу ритуал. Один из многих. Возможно — самый важный.

Силуан встал. Медленно. С достоинством. Он снял лохмотья, обнажив тело — худое, покрытое шрамами, но в каждой линии которого чувствовалась сила. Его живот был не втянут, а слегка выпуклый, как у беременной женщины. Под кожей пульсировало. Зелёные вены. Чёрные прожилки. Что-то росло. Что-то ждало.

— Ну, начнём? — спросил он, поворачиваясь к Валериану.

— Начнём, — кивнул тот, втыкая иглу в бок Силуана — без анестезии, без колебаний. Только глухой хруст, как будто вонзили копьё в дерево.

Силуан не вскрикнул. Он застонал — не от боли, а от облегчения. Как будто долгожданный дождь наконец-то пролился на выжженную землю.

Из шприца потекла жидкость — густая, тёмная, с зелёным отливом. Не кровь. Не лимфа. Нектар. Чистый, но испорченный. Энергия, выжатая из разложения, из смерти, из страдания.

Она текла по шлангу, падала в колбу — и там, внутри, начиналось оживление. Червяки подпрыгивали. Кусочки ткани сжимались, как сердца. Жидкость закипала, и из неё поднимался пар, пахнущий медом и трупами.

— Хорошо идёт, — одобрил Валериан, глядя на поток. — Сегодня ты — настоящий фонтан, Силуан. Граф будет доволен.

— Я стараюсь, — прохрипел тот, закрыв глаза. — Для дела. Для славы.

Я сидел, не шевелясь. Я чувствовал, как в моём теле что-то откликается. Моя святая природа, очищенная в Белых Башнях, возмущалась. Но не от боли. От противоположности. Я был пустотой. А здесь — избыток. Я был светом. А здесь — гниль. Я был целителем. А здесь — кровотечение.

Но впервые за долгое время я понял: я не боюсь.

Потому что страх — это тоже энергия. А я не собирался её отдавать.

---

Процедура длилась долго.

Минуты превращались в часы. Или наоборот. Время здесь не измерялось. Оно гнило, как всё остальное.

Колба заполнилась почти доверху. Валериан несколько раз менял её на пустую, унося полные в коридор, где их, видимо, забирали. Силуан слабел, но не сдавался. Его лицо покрылось испариной, руки дрожали, но в глазах горел огонь — не боли, а гордости.

— Знаешь, Семён, — прошептал он, когда Валериан вышел на минуту, — я не всегда был таким. Был магом. Слабым, но честным. Учился в Академии Теней. Мечтал о великом. А потом… попал сюда. И понял: величие — не в силе. Величие — в служении. В том, чтобы быть сосудом. Чтобы дать больше, чем взять.

— Но ты же умрёшь, — сказал я.

— Умру, — кивнул он. — Но не как труп. Как дар. Как жертвоприношение. А это — высшая честь.

Я молчал. Я думал о своих клятвах. О том, что я клялся не причинять вреда. О том, что я клялся исцелять. Но здесь исцеление было бессмысленно. Здесь все были больны. Здесь всё было больно.

Может быть, величайшее исцеление — не в том, чтобы вылечить тело. А в том, чтобы остаться собой в мире, который хочет превратить тебя в гниль.

---

Когда процедура закончилась, Валериан вытащил иглу.

Силуан рухнул на камень. Дышал тяжело. Но улыбался.

— Сегодня — хорошо, — прохрипел он. — Сегодня я дал много. Завтра… завтра, может, и вовсе не понадоблюсь. Уйду тихо. Как дым.

— Ты веришь в загробное? — спросил я.

— Верю, — кивнул он. — Но не в рай. В переработку. Меня сожгут в печи Костяного Деда. Из пепла сделают удобрение для сада. А из костей — новые зубы для таких, как я. Это и есть бессмертие.

Я посмотрел на него. И впервые почувствовал к этому человеку не жалость. Уважение.

Он не был героем. Он не был святым. Но он выбрал. Он выбрал быть частью системы — не из страха, а из смысла. Он нашёл своё место в аду.

А я?

Я всё ещё искал своё.

---

Ночь прошла. Или день. Неважно.

Я сидел, не спал. Медитировал. Не для силы. Для пустоты.

Я чувствовал, как Нектар льётся в меня. Как пытается заполнить. Как шепчет: *«Прими. Будь сильным. Выживай.»*

Но я не принимал.

Я был пустотой.

И в этой пустоте — сила.

Потому что пустоту нельзя съесть.

Пустоту нельзя переполнить.

Пустоту нельзя победить.

---

На следующее утро дверь камеры снова открылась.

Но теперь это был не Валериан.

Передо мной стоял человек в чёрном плаще, сотканном из переплетённых волос. Его лицо было скрыто под капюшоном, но я чувствовал его взгляд — как давление, как гравитация.

— Семён Лазурный, — произнёс он голосом, похожим на скрип могильной плиты. — Ты призван.

Я встал.

Медленно.

Спокойно.

Моя рука легла на грудь — не для защиты. Для напоминания.

Я — пустота.

Я — огонь.

И я не собирался проигрывать.

---

Он направился к Силуану — медленно, с тяжёлой, будто бы не по телу, походкой, как будто каждый шаг давался ему через силу, но при этом с неумолимой уверенностью. Его ботинки, вырезанные из застывшей кожи какого-то древнего существа, оставляли на полу влажные следы, будто он шёл по дну болота. Валериан, этот дородный, покрытый ритуальными язвами страж, двигался, как механизм, заведённый на долгие годы боли и привычки. Он держал шприц, словно это был не инструмент, а священный атрибут — как жезл жреца, как посох палача.

Но вдруг он замер. Его взгляд, тусклый, как у слепой рыбы из глубоких пещер, упал на меня. И в этом взгляде не было просто любопытства. Было признание. Признание чуждого. Нечистого. Или, напротив — *слишком* чистого.

— О, а новенький очнулся! — его голос зазвучал громче, почти весело, но в нём сквозила нота опасности, как у хищника, заметившего необычную добычу. — Ну что, дружок, тоже хочешь немного слить? А то вижу, ты какой-то… ненасыщенный. Бледный. Худой. Непорядок.

Он сделал шаг ко мне, протягивая шприц. Игла, выточенная из чёрного костяного сплава, блестела тусклым светом магического камня, отбрасывая на стену тень, похожую на клык. В её жале пульсировала капля мутной жидкости — не просто Нектар, а его отработанная, ферментированная форма, наполненная частицами разложения, остатками чужих душ, сгустками страха и отчаяния. Она ждала. Ждала, чтобы влиться в новую плоть, чтобы начать процесс заполнения.

— У нас тут за истощение штрафуют, — продолжал Валериан, приближаясь. — Первый раз — предупреждение. Второй — сцеживание без анестезии. Третий — тебя отправляют в оранжерею. Там ты будешь расти. И гнить. Одновременно.

Он уже был в шаге. Я чувствовал его запах — смесь гнилого мяса, дешёвого пота и чего-то химического, как будто он был не человеком, а живым ферментером, в котором бродила смерть. Его рука дрожала не от слабости, а от нетерпения. Он жаждал моей энергии. Не потому что она нужна системе. Потому что ему это нравилось. Он получал удовольствие от процесса. От власти. От того, как тело сопротивляется, как душа пытается удержать себя, пока её медленно выкачивают, как сок из переспелого плода.

---

И вот тут во мне всё возмутилось.

Не страх. Не ярость. Святость.

Всё моё естество, вся моя природа, выкованная в Белых Башнях Ириана, очищенная тысячелетними медитациями, закалённая в огне добровольного отречения, — восстала. Я не был ненасыщенным. Я был *чистым*. Не пустым — осознанно пустым. Я не отказывался от силы. Я не позволял ей войти. Я был как храм, в который нельзя внести мусор. Как река, в которой нельзя смешать отраву. Как свет, который не может быть загрязнён.

И эта чистота вдруг потребовала выхода. Не как оружие. Не как атака. А как заявление. Как акт существования. Как слово, сказанное в тишине, которое невозможно проигнорировать.

Я не стал уворачиваться. Не стал бороться. Я просто поднял руку — медленно, как будто вода поднимается к поверхности — и *прикоснулся* к его запястью.

Не для того, чтобы забрать. Не для того, чтобы сломать.

Для того, чтобы отдать.

Отдать крошечную, микроскопическую каплю того, чем я был.

Каплю чистоты.

Каплю света.

Каплю жизни.

---

Раздался звук.

Не крик. Не удар.

Звук, будто на раскалённую сковороду плеснули чистой водой.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Валериан взвыл — нечеловеческим, пронзительным голосом, как будто из него вырвали не только боль, но и что-то большее. Что-то, что он, возможно, и не знал, что у него есть. Душу.

Он отпрыгнул, как ужаленный, роняя шприц. Тот ударился о камень и разлетелся на куски — игла вонзилась в пол, как копьё, а колба лопнула, выплеснув мутную жидкость, которая тут же начала шипеть, как кислота. Но это было не главное.

Главным был отпечаток.

На его грязной, покрытой язвами коже остался след моего пальца — ярко-белый, светящийся, как кусочек луны, вросший в плоть. Он не обжигал. Он не калечил.

Он… очищал.

Язвы вокруг отпечатка на глазах подсыхали. Кожа розовела. Мелкие червячки, жившие в порах, выскакивали наружу, извивались и погибали, как рыбы на суше. Даже запах — этот вечный, гнилостный, пропитавший всё — на мгновение сменился чем-то другим. Чем-то свежим. Как будто в этом аду вдруг расцвёл одуванчик.

— А-а-а! Что это?! — завопил Валериан, тряся рукой, как будто мог стряхнуть с неё это светящееся пятно. — Это что за гадость?! Это жжжжется! И пахнет… как будто прабабка после стирки! Убирай свою стерильность, урод! Это же аллергия! Это же… это же *незаконно*!

Он пятясь выбежал из камеры, крича что-то про «контрабанду», «нарушение санитарных норм» и «незарегистрированный свет». Его голос затих в коридоре, сменившись звоном тревожного колокола — глухим, как удар по черепу.

---

Я опустил руку.

И почувствовал лёгкую усталость. Не от затрат силы. Я не использовал магию. Я не вызывал заклинаний. Я просто был. А применение чистоты в мире, построенным на скверне, — это как капля пресной воды в океане яда. Даже микроскопическая искра — и она меняет.

Силуан смотрел на меня. Его единственный живой глаз — второй был закрыт рубцом, как будто его выжгли раскалённым железом — расширился. В нём не было страха. Было восхищение.

— Вах! — выдавил он, и в его голосе прозвучало что-то, что я не слышал раньше. Не просто уважение. Понимание. — Да ты… диетический! Совсем обезжиренный! Таких я ещё не видел!

Он сел, подтянул колени к груди, как ребёнок, готовый к тайной беседе.

— Ты не просто чистый. Ты — антипод. Ты не противостоишь гнили. Ты её отменяешь. Это же… это же как антивещество! Один касание — и всё, что было, перестаёт быть!

Он смотрел на меня, как на чудо. Как на пророка. Как на того, кто может изменить правила игры.

---

Тишина.

Гнилой воздух казался гуще. Магический камень мерцал, как сердце, бьющееся в агонии. Где-то вдалеке стонал кто-то, кто, видимо, «переспел».

— Так-так-так… — протянул Силуан, проводя пальцем по светящемуся пятну на собственной руке — он, оказывается, успел дотронуться до следа на полу, оставленного моим пальцем. — Похоже, нам с тобой есть о чём поговорить, Семён. Очень есть о чём.

Он замолчал. Потом, почти шёпотом:

— Может, ты и есть тот, кто сможет помочь мне с моей… маленькой проблемкой.

Я насторожился.

— С какой ещё проблемкой?

— Да так, с дочкой, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не бравада, а тоска. — Она у меня… неправильная. Совсем энергии не копит. Ведёт здоровый образ жизни, представь себе! Мои связи ей не интересны. Совсем от рук отбилась. А мне на покой скоро, наследника надо пристраивать. Может, ты её… научишь?

Он подмигнул мне своим единственным живым глазом. Но в этом подмигивании не было насмешки. Была мольба.

— Как ты это делаешь? — спросил он. — Как ты остаёшься… *чистым*? Как ты не позволяешь этому миру заполнить тебя? Это же… это же искусство. Я тебе — свободу и протекцию, ты мне — секрет своей… диетичности.

---

Я медленно закрыл глаза.

Или это рай для некроманта? Нет. Это не ад. Не рай.

Это сумасшедший дом, где все помешаны на калориях из свинца и мышьяка. Где «здоровье» — это избыток гнили. Где «счастье» — это когда тебя сцеживают. Где «любовь» — это когда твою жену разрывает изнутри, и ты гордишься этим.

И я, похоже, единственный здесь диетолог.

Но не обычный. Я — диетолог для тех, кто питается смертью. Я — учитель для тех, кто считает, что жизнь — это процесс разложения. Я — тот, кто может научить их, что быть пустым — это не болезнь. Это выбор.

И чёрт возьми…

мне это начало нравиться.

Потому что я понял.

Я не пришёл сюда, чтобы выжить.

Я не пришёл сюда, чтобы сбежать.

Я пришёл сюда, чтобы изменить.

Не мир.

Систему.

Силуан — не просто бывший донор. Он — символ. Он — тот, кто принял этот ад. Кто стал частью него. Кто нашёл в нём смысл. Но даже он… даже он чувствует, что что-то не так.

Его дочь — не просто «неправильная». Она — возможность. Она — семя нового. Она — тот, кто не копит энергию, потому что не хочет быть сосудом для гнили. Она — как я. Только не знает этого.

И если я научу её…

Если я покажу ей, что чистота — не слабость, а сила, способная разрушать скверну одним прикосновением…

То, возможно, этот сад начнёт гнить в обратную сторону.

Я открыл глаза.

— Свобода и протекция, — сказал я. — Это много. Но я хочу больше.

Силуан напрягся.

— Что ещё?

— Я хочу доступ.

Доступ к системе.

К схеме сцеживания.

К спискам доноров.

К графу Кривошеину.

К «Костяному Деду».

— Ты с ума сошёл! — прошептал он. — Это же смертный приговор!

— Я не боюсь смерти, — сказал я. — Я боюсь стать таким, как они.

А ты?

Ты действительно хочешь, чтобы твоя дочь стала сосудом? Чтобы её раздуло? Чтобы её сожгли в печи?

Или ты хочешь, чтобы она выбрала?

Он замолчал. Долго. Его глаза блестели. Не от боли. От слёз.

— Я хочу, чтобы она жила, — прошептал он. — По-настоящему.

Хотя бы один раз.

— Тогда помоги мне, — сказал я. — Помоги разрушить этот сад.

Не огнём.

Не магией.

Чистотой.

И в этот момент я понял:

Я не проигрывал.

Я начинал.

Игра была не в силе.

Игра была в противоположности.

Потому что в мире, где все стремятся быть полными,

пустота — это революция.

---

Анекдот в тему (но в мире Семёна):

Приходит некромант к врачу. Тот его смотрит и говорит: «Да у вас, батенька, скверны выше крыши! Надо чиститься». Некромант удивлённо: «Доктор, я себя прекрасно чувствую!» А врач ему: «А я вам про соседей говорю. Вас уже троих в подъезде вынесло».