Свет в окне

Четыре утра было их временем.

Стас любил этот час — когда мир замирал, а время переставало существовать. Когда можно было забыть о том, что за окном есть кто-то ещё. Когда можно было просто быть.

Он любил тишину, которая наступала после полуночи, когда город затихал, а редкие машины проносились по пустым улицам, как тени. Любил тот момент, когда небо становилось прозрачным, почти стеклянным, а воробьи ещё не начинали свою бесконечную утреннюю перебранку. Но больше всего он любил час, когда всё это совпадало. Час, когда можно было сесть за компьютер, открыть программу, начать сводить. Музыка рождалась из тишины — сначала робко, неуверенно, будто пробуя голос, потом всё громче, смелее, заполняя комнату, квартиру, весь дом на Ельнинской улице.

Соседи не жаловались. Или жаловались, но он не слышал. В наушниках играла музыка, и она была громче любых претензий.

На столе стояла чашка с остывшим кофе. На подоконнике — фиалка, которую подарила бабушка много лет назад. Она выросла, разрослась, заняла полподоконника, но Стас не решался её пересадить. Боялся, что не приживётся. Боялся, что засохнет. Боялся, что вместе с ней уйдёт что-то важное, то, что связывало его с домом, с детством, с теми временами, когда мир был простым и понятным.

Он жил один. Ему это нравилось. Или он убедил себя, что нравилось. Три комнаты в старом доме на Ельнинской, высокие потолки, скрипучий пол, окна во двор. Соседи — тихие, незаметные, каждый со своей жизнью, со своими тайнами. Стас знал их только по голосам: женщина, которая выгуливала таксу в шесть утра, старик, который слушал радио на весь подъезд, студенты, которые иногда шумели по выходным. Он не стремился узнать их ближе. Ему хватало музыки. Ему хватало тишины.

Работа звукооператором в маленькой студии на окраине приносила достаточно, чтобы платить за квартиру, покупать продукты и иногда обновлять оборудование. Работа была негромкой, почти незаметной, но Стас любил её. Любил сидеть за пультом, слушать чужие голоса, чужие песни, делать их чище, прозрачнее, лучше. Он был невидимкой, который помогал другим звучать. И его это устраивало.

В тот вечер он сидел за ноутбуком, сводил новый трек — электроника с живыми барабанами, которую они с Антоном начали писать месяц назад. Антон жил в Берлине. Они познакомились на музыкальном фестивале три года назад, обменялись контактами и с тех пор почти не расставались. В сети. Они переписывались каждый день, делились новыми треками, спорили о звуке, иногда ругались, но всегда мирились. Стас никогда не видел Антона вживую. Но знал о нём больше, чем о многих, кто жил рядом.

В скайпе мигал чат.

Anton_Berlin: Слушай, я тут набросал бит для припева. Скинь вокал, попробуем склеить. Как тебе вообще идея?

Stas_N: Ок, сейчас. Только тут менты приехали какие-то. Наркоконтроль. Просят выйти поговорить. Я быстро, через полчаса вернусь, скину.

Anton_Berlin: В смысле наркоконтроль? Ты чё, куришь что ли?

Stas_N: Не, я вообще мимо. Наверное, по работе. Там друг мой впутал кого-то, я не вникал. Короче, ща выйду, разберусь.

Anton_Berlin: Осторожнее там. Наши менты — они как танки, если переедут, даже не заметят.

Stas_N: Хаха, норм. Я в форме, в смысле они в форме. Увидимся.

Стас откинул наушники, встал из-за стола. Надел куртку, сунул телефон в карман. На секунду задержался перед зеркалом в прихожей — лохматый, небритый, в старой футболке. Нормально. Не для протокола же одеваться.

Свет он оставлять не стал — просто вышел.

Лампочка в комнате горела, монитор светился, на экране мигал открытый чат с Антоном. Незакрытая программа с несохранённым треком ждала своего часа.

Стас хлопнул дверью.