Светильник для тела. Том 1

«Светильник для тела есть око. Если око твое здраво, все тело твое будет исполнено света». (Мф. 6:22)

Пролог

— С «пятачка» забрать и отвезти домой слепого. Последний заказ в этом году.

— Слепой — в парке, один, среди ночи? Шикарно. Вчера показывали фильм про маньяков…

— Не морочь голову, — перебил Эдика голос из рации. — Это постоянный клиент, по пятым пятницам мы отвозим его на «пятачок» к нолю часов и забираем в ночь на субботу.

— Для справки: в месяце четыре недели.

— Четыре с хвостиком, поэтому несколько раз в год появляется еще одна пятница, она выпадает на двадцать девятое, тридцатое или тридцать первое. К «маньяку» ехать отказываешься?

— Заказ принял.

«Пятачком» в городе называли площадку на входе в парк имени Пятидесятипятилетия ВЛКСМ. Эдик выкрутил руль влево, машина развернулась поперек присыпанной снегом сплошной полосы: разметка не видна, гаишники не придерутся. И какие в такое время гаишники? Другое дело — к утру, когда с гулянок потянутся домой подвыпившие сограждане…

«Последний заказ в этом году», как сказал диспетчер. Еще бы, до Нового года осталось десять минут. А настроение совсем не праздничное, несмотря на круговерть огней, людей и красок. Еще один год прошел зря. Каждая новая купюра в кармане шуршит: «Ну что? Стал счастливее?» На борту снаружи написано: «Такси Деда Мороза, привозим счастье». Хозяевам бизнеса и чуть-чуть водителю — да, если мерить счастье деньгами. Деньги не главное? А что главное? Покажите счастливца без денег, посмеемся вместе.

По случаю праздника такси украсили надписями и мишурой, водителям раздали колпаки а-ля Санта Клаус. Дескать, дарим радость — позволяем попасть в нужное место в часы, когда люстры, вспоминая былое, с испугом косятся на шампанское. А то, что условия, на которых люди оплачивают праздничную услугу, напоминают грабеж — это издержки производства, отрыжка рыночных отношений.

Улицы пустели на глазах. Заиндевевший клиент выглядел горкой снега на занесенной скамье, перемигивание гирлянд окрашивало его в разные цвета, тросточка превратилась в белый посох.

— Оленью упряжку заказывали? — В распахнутую дверь машины ворвались клубы колючего тумана.

Слепой не двинулся с места.

— Полночь? — Незрячие глаза глядели вдаль.

Шапка-ушанка и брови мужчины пушисто искрились, пуховик задубел и покрылся ледяной коркой. Давненько сидит.

Слепцы у Эдика ассоциировались со стариками, что не вязалось с увиденным: сложив руки на коленях, скамью понуро занимал молодой мужчина, лицо выглядело почти юным, впечатление портили несколько шрамов и мертвенная неподвижность взгляда.

— Домчу вас до дома за пять минут, успеете встретить с родными.

— При такой скорости — на котором свете? — Клиент оказался с юмором. — Но дело не в ледяной дороге. Простите, я поеду только через пять минут, не раньше.

Приятное впечатление рассеялось. Эдик шумно выдохнул и досчитал про себя до десяти.

— Сейчас куранты пробьют, у людей праздник, а у меня работа. Или вы сейчас же садитесь в машину…

— Прибавьте к сумме сколько нужно. — Клиент даже не повернул головы.

Напор не сработал, и Эдик сменил тактику, наполнив голос шутливым добродушием:

— Получится не пять минут ожидания, а год, если по календарю. Не расплатитесь.

— Тогда не смею задерживать.

— Кого-то ждете? Женщину? Должна прийти до двенадцати?

Сказал и осекся. Не «должна», а «может». Слепой, по словам диспетчера, — «постоянный клиент». Сколько же слепец провел здесь своих пятниц?

— В сети искали? — спросил Эдик.

Обреченность, с которой клиент махнул рукой, сказала больше самых развернутых ответов.

Столько времени упорно ждать свою «ее»... Эдик присел рядом:

— Расскажите о ней.

Живой сугроб пожал плечами, движение вызвало хруст, словно под рыбаком проломился лед.

— История банальна…

Часть первая. Алексей

Глава 1

За соседним столиком, прямо под лампой освещения, отчего макушка светилась, будто над ней сиял нимб, в компании говорливой подружки сидела девушка. Эта девушка не поражала взгляд гламурной красотой, на лице читалась усталость, но в помещении университетской столовой словно взошло солнце. Лица студентов стали добрее и прекраснее, запахи блюд — вкуснее, воздух — чище и приятней. За окнами осенняя хмурость сменилась летними красками. Своим присутствием девушка превратила прохладный сентябрь в ласковый май. Ее подружка безумолчно болтала. Тема громкого разговора касалась литературы. Алик решил, что обе девушки — студентки с филфака. Скорее всего, первокурсницы — в прошлом году Алик их в университете не видел.

— Он меня, значит, спрашивает: «Какую роль в жизни Александра Сергеевича сыграла некая Надежда Осиповна?» А я никакой Надежды Осиповны не помню! В донжуанском списке Пушкина такой не было, это точно. Люба, препод у нас с юморком, и мне показалось, что он меня на понт берет — придумал имя и смотрит, как я выкручиваться буду.

Люба — это Любовь. Как многозначительно. Алик исподтишка разглядывал Любу. Прямые каштановые волосы спускались до середины спины, выражение округлого лица было наивным и, одновременно, мудрым, как у много пережившего человека. Одежда — мешковатый свитер грубой вязки, джинсы, кроссовки. Ничего такого, что, как магнитом, притягивает мужские взгляды. Тем не менее, магнит работал. Женственность проявлялась не в пошлой сексуальности, как у многих других, включая соседку по столику, а в милой простоте и в ауре чистоты. Движения, когда Люба набирала вилкой салат и когда она тщательно пережевывала его, были спокойны и неторопливы, пухлые губы сдержанно сжаты. Даже то, что небольшие, но красивые и глубокие, без дна и края, голубые глаза Любы слегка косили, впечатления не портило. Это, наоборот, делало взгляд отстраненно-задумчивым и многомерным, как бесконечная Вселенная. До сих пор у Алика не было идеала женской красоты, а теперь, кажется, появился.

Почему одни люди привлекают, а другие нет? Как стать привлекательным самому? Физическая форма, осанка, ухоженность тела и волос, уверенный голос, хорошая одежда? Что еще? Модная прическа? Дорогие аксессуары вроде часов известной марки и телефона последней модели? Бред сивой кобылы. Чтобы встретить главного человека жизни, работать надо не над привлекательностью образа, а над тем, что внутри.

Алик работал.

В местном университете, филиале известного московского, Алик считался лучшим студентом. Не окажись в его характере умения всегда, независимо от обстоятельств, стоять на своем, в будущем его ждала бы неплохая карьера. Ему сулил успех как по месту учебы, с перспективой однажды переехать на преподавательскую должность в столицу, так и в органах культуры северного городка, где довелось родиться и почти безвылазно прожить бессмысленно тянувшиеся двадцать лет. Но…

Умение стоять на своем, когда знаешь, что прав, сокурсники и преподаватели называли ослиным упрямством. Того же мнения придерживались девушки. Последнее было намного обиднее. И внешность подкачала. Одутловатое, невыразительное, вечно опущенное лицо, взгляд исподлобья, узкие плечи, сутулая спина, хлипкие мышцы… Не слишком привлекательный образ. Из-за внешности и неумения трепаться на глупые темы Алик при девушках смущался или впадал в ступор, отчего многие считали его заторможенным и туповатым, несмотря на невероятные успехи в учебе. Тому же способствовала безэмоциональность речи, мимики и жестов. Но у Алика были достоинства, которые компенсировали недостатки внешности. Его несомненные плюсы — острый ум, отличная память и принципиальность. Честь, долг, верность, дружба, любовь — ничего важнее для него не существовало. Алик отстаивал правду всегда, независимо от возможных последствий, поэтому его не брали в компании, девушки демонстративно игнорировали, а преподаватели отказывались вести с ним дискуссии. Это было платой за честность и прямоту. В столовой к нему никто не подсаживался, а после учебы Алик в одиночку шел домой. Сокурсники из тех, у кого были машины, не подвозили его, даже когда ехали в ту же сторону.

— И отчество у нее слишком простонародное, — тараторила подружка Любы. — Осиповна! Пушкин на такую не польстился бы. Наверное, она из обслуги. Няню Арину Родионовну все знают, потому что ей посвятили стихи, а Надежда Осиповна могла быть кухаркой или вроде того. Во вкусе Пушкина были в основном Николаевны, Павловны, Викторовны, Андреевны, Петровны…

— А как же Пульхерия Егоровна в Кишиневе? — поинтересовалось «виденье чистой красоты» по имени Любовь. Голос был мягким, он журчал, как весенний ручей, его хотелось слушать и слушать…

— Это было в ссылке, — отмахнулась подружка.

Алика покоробил ответ. Ссыльный может кидаться на все, что движется, и ему все простительно, потому что он ссыльный? Логика типично женская, но одновременно очень современная, логика «свободы» и вседозволенности. Алик не мог похвастаться, что хорошо знает художественную литературу, но историю он, избравший ее своей специальностью, знал отлично. Жизнь знаменитых людей — это не только оставленные ими следы в культуре, но и следы в истории. Пушкин был именно из таких, он наследил везде.

В другое время Алик никогда бы не сделал того, что сделал. Он повернулся к девушкам, хотя его не приглашали.

— Это была не ссылка. — О литературе филологи пусть говорят как им угодно, а судить о том, что касается истории — его прерогатива. — Считается, что после лицея Пушкин писал вольнодумные стихи и вступил в «Зеленую лампу», которой руководили декабристы, и поэтому его отправили в ссылку. Хотели, вроде бы, отправить в Сибирь или на Соловки, но вмешался Карамзин, поэтому Пушкина сослали в Молдавию. А если читать все, повторяю, все первоисточники, то получится, что это была не ссылка, а распределение, как в Советском Союзе, чтобы недавний лицеист отработал диплом службой. В случае Пушкина — службой по Иностранному ведомству. О том, чем Пушкин занимался на работе, известно мало, на слуху только факты, как он волочился за женщинами, пьянствовал, спускал деньги на азартные игры и затевал дуэли. Понятно, что в Молдавии у Пушкина дела не заладились, и оттуда его «сослали» в Одессу. Других отправляли далеко на север, а свободолюбивого поэта сослали в Одессу. Это чтобы понимать, почему слово «ссылка» я произношу с сарказмом. В Одессе Александра Сергеевича приютил граф Воронцов. От гостеприимства, которое оказали «ссыльному» поэту, у графини родилась дочь, очень похожая на Пушкина, а про благодетеля поэт оставил известные строки: «Полуневежда, полуподлец, но есть надежда, что будет полным наконец». Обо всех, с кем встречался Пушкин, он нелестно отзывался в дорожных записках и писал гадости, которые в наше время элегантно именуют «эпиграммами». Восторгался он только женщинами, с которыми у него были романы или, как вариант, с которыми он собирался завести роман, но по разным причинам не сумел. В учебниках про одесский период жизни Пушкина пишут: «Отношения Пушкина с приютившим его графом Воронцовым не сложились». Странно, правда? А поставьте себя на место графа. Любой другой своими руками удавил бы кучерявого гаденыша, а единственное, что сделал граф — послал поэта на реальную работу, на борьбу с саранчой. Бороться Пушкин предпочел единственным способом, которым владел. Эпистолярным. Отчет о проделанной работе гласил: «Саранча летела, летела и села. Села, посидела и дальше полетела».

Подружка Любы хихикнула. Люба слушала внимательно, чувствовалась заинтересованность не только к рассказу, а, судя по всему, и к рассказчику.

— Итог печален, — продолжил Алик, — из-за выходок Пушкина ему перестали платить жалованье. И в поместье Михайловское он поехал не потому, что его не пускали в Санкт-Петербург по причине некоего запрета по политическим соображениям, а потому, что жить в столице, как и в любом другом городе, Пушкину было не на что. Смотрим дальше. Чем он занимался в Михайловском? Писал великие стихи, а в не занятое творчеством время не изменял прежним привычкам. В соседнем имении проживали сестры Вольф. В воспоминаниях современников упомянуто, что гениальный сосед «развратил их как сладострастная обезьяна». Шло время, третий десяток лет на исходе, пора жениться. Семьи всех добропорядочных кандидатур великому поэту отказали. Пушкин взял в жены девицу из обедневшей семьи, а свататься к ней отправил человека, которого в приличные дома на порог не пускали. Почему послал именно такого? Больше было некого. К Пушкину никто не ездил, кроме таких же, как он, «сладострастных обезьян». После того как чету Пушкиных посетила Анна «Чудное мгновенье» Керн, Александр Сергеевич с супругой переехали из Михайловского в столицу. С того дня Пушкину протежировал сам государь-император. Пушкину дали чин камер-юнкера — самый низкий чин из тех, что позволяли бывать при дворе. Царь выплатил за Пушкина его долги. На наши деньги сумма исчислялась бы миллионами долларов. Поэту установили жалованье, равное окладу тайного советника, гражданского генерал-лейтенанта. Пушкин же своим привычкам не изменил. В свойственной ему манере он плевал в кормящую руку, а правила приличия в грош не ставил.

— Пока Наталья Гончарова ждала ребенка, Пушкин жил с ее сестрой, — влезла с дополнительным фактом подружка Любы.

Алик поморщился, но кивнул, изобразив благодарность. Он не любил, когда его перебивали.

— Отдельно скажу о судьбоносной дуэли. Примерно за месяц до нее Дантес женился на одной из сестер Натальи Гончаровой. К барьеру выходили не просто два мужчины, которые не поделили женщину. Стрелялись близкие родственники. Зачем было Дантесу оказывать знаки внимания жене Пушкина, а жениться на ее родной сестре? Он не Пушкин, к нему претензий по линии чести никто и никогда не предъявлял. Дантес был человеком другого склада. Он не хотел дуэли. Пушкин настаивал. Не помогли уговоры общих знакомых, не помогло даже то, что из Франции приезжал отец Дантеса и молил Пушкина отказаться от дуэли. Пушкин был уверен, что убьет соперника. Он ежедневно укреплял руку, ходил с железной тростью, постоянно тренировался. Дантес со стрельбой был «на вы», ему намного лучше давалось фехтование. Но Дантесу повезло, он попал. После дуэли суд чести офицеров кавалергардского полка оправдал поручика Дантеса, в его действиях не нашли ничего, что порочило бы честь офицера. Председателем суда был полковник, ветеран войны двенадцатого года, человек безупречной репутации. Любопытно, что через несколько лет полковник женился на вдове Пушкина, у них родились дети, они были счастливы до конца дней. Везде пишут и даже в школе учат, что Пушкина везде не любили, ссылали, травили… Великого поэта, как нас уверяют, окружали сплошь нехорошие люди — тупицы и завистники. Взять, к примеру, Булгарина. Он стопроцентно плохой. Олицетворение доносчика и проходимца. Так нам говорят, и мы, естественно, верим. А современники знали Булгарина как серьезного, разумного, сильного человека, бойца, бизнесмена и работника спецслужбы — тогда она звалась политической полицией. Он автор первого русского авантюрного романа, который стал бешено популярным. Он издатель самой массовой газеты николаевской эпохи. Показательный факт: Булгарин дружил с Грибоедовым, а тот был разборчив в знакомствах, он находился наверху светского общества и мало кого одаривал вниманием. Если сравнивать воспоминания о Пушкине и о Булгарине, итог будет не в пользу Александра Сергеевича. Сейчас в учебниках мы читаем прямо противоположное. Белинский писал: «В Пушкине был явлен нам гармонический русский человек, который появится во всем совершенстве разве что лет через двести». Двести лет после Белинского — это наши времена. Наше общество воспитывает именно таких «гармонических» особей, вроде того, каким великий поэт был в сферах, которые не связаны с литературным талантом. Как говорила Фаина Раневская, талант как прыщ, не спрашивает, на ком выскочить.

Люба улыбнулась одними глазами. Было видно, что речь Алика ей понравилась. С сутью того, о чем он говорил, можно и нужно спорить, Алик сам спорил бы, если б услышал от других. Чтобы принять чью-то сторону, нужно знать факты не только от обвинителя, но и от защитника, на том держится справедливый суд. Пушкин — гений, это проверено временем. Но. У каждого гения есть недостатки. История почти не знает исключений. Те исключения, которые она знает — это, как правило, не факты, а результат недостаточности информации. Идеальных людей не существует. У несметного количества негениев недостатков намного больше, а сравнимых достоинств нет. И еще. Гении во все времена во всех странах окружены завистниками и недоброжелателями. Потомки знают о гениях то, что для них разыскали и опубликовали историки. А что находят в первую очередь? Письменные «документы». Другими словами, пасквили, доносы, злобные комментарии в прессе и порочащие слухи из личной переписки третьих лиц. Так было, так есть и так будет. На Пушкина же Алик набросился потому, что однобокость суждений, когда их высказывают безапелляционным тоном, вызывала внутренний протест. Это во-вторых. А во-первых, конечно же, Алик ввязался в разговор, чтобы познакомиться с Любой.

— Ты историк? — спросила подружка Любы.

— Учусь на втором курсе истфака.

— Ты точно историк? В тех книгах и учебниках, которые я читала…

— История всегда многовариантна. Если сохранился некий документ с неким перечислением фактов, всегда найдутся другие документы, где написано иное и где факты даны противоположные. История — наука договорная. Каким фактам дать путь, а какие придержать, решают ученые. Самые авторитетные из ученых живут не столько на зарплаты, сколько на гранты от международных фондов. Побеждает точка зрения, в которую вкладываются больше.

Люба кивнула:

— Историю пишут победители.

— С варварами-даками римляне воевали бронзовыми мечами-гладиусами, короткими и тяжелыми, — радостно подхватил Алик, — а противник в то время уже пользовался железными мечами — длинными, узкими, более современными, которые многократно превосходили римские гладиусы по эффективности. А у галлов, к примеру, были корабли, на которых можно выйти в открытое море — в отличие от римских, ходивших только вдоль берега. Римлян было больше, у них было больше средств и ресурсов, в армии царила строгая дисциплина. В войнах с даками, галлами и другими племенами и народами победили римляне. Теперь, вместе со всем миром, мы читаем в учебниках, кто был светочем цивилизации, а кто олицетворял дикость.

Люба слушала Алика, смотрела на него, и в ее глазах проскальзывало что-то теплое, нежное, почти родное. Будь у Алика сестра, она смотрела бы так же. От такого взгляда хотелось петь и плясать. На лице Алика вряд ли что-то отражалось, а сердце било в колокола: «Это твой человек. Именно его ты ждал всю жизнь. Не упусти».

Подружка Любы заметила, что Алик на нее не смотрит, и ей тоже захотелось внимания. Она развернулась к Алику выпуклым фронтом:

— Как тебя зовут, историк?

— Алик.

— «Алик» — сокращение от какого имени?

— А если это удлинение от «Али»?

Имя «Али» означало «высокий», «надменный», «высочайший», «возвышенный». Из перечисленных определений Алику подходило только последнее. Со скрипом можно добавить первое — в отношении высоких помыслов и полета души. Бренное тело, к сожалению, подкачало. И внешний вид. Брюки от старого, еще школьного костюма, стоптанные туфли, рубашка и теплая кофта на пуговицах, в свое время вязаная бабушкой Верой для сыночка Андрюши — ныне папы Алика… В таком виде быть надменным и высочайшим можно только в мечтах и только в случае, если мечты перекроить в планы и усиленно воплощать их в жизнь.

— Ты не похож на Али, — безапелляционно заявила подружка Любы.

Любопытно, с кем она сравнила Алика. С каким-нибудь однокурсником или вообще? Из носителей имени «Али» Алик знал только Али ибн Абу Талиба, зятя и сподвижника пророка Мухаммеда, и боксера Кассиуса Клея, который, приняв ислам, стал Мохаммедом Али.

— На которого из Али я не похож?

— Ни на одного не похож, — рассмеялась подружка Любы. — Ты похож на Акакия. В лучшем случае, на Дормидонта.

— Разрешаю называть как вам нравится. Примите уверения в совершеннейшем к вам почтении, разрешите откланяться, ваш Дормидонт.

Алик отвернулся. Именем сокурсницы Любы он даже не поинтересовался. Ему было все равно, как она выглядела и во что была одета, ее внешность стерлась из памяти, едва взгляд ушел в сторону от соседнего столика. От края до края пространство перед внутренним взором заняла Люба.

— Поможешь сегодня с приютом? — послышался ее тихий голос.

Алик резко обернулся. Зря. Вопрос был обращен не к нему, а к подружке. Та скривилась:

— Опять тяжести таскать? Сегодня меня мама ждет, я обещала с братиками посидеть. И руку вчера потянула, вот, смотри, до сих пор двигается плохо. Как-нибудь в следующий раз, хорошо?

Алик опустил глаза. Было бы здорово, обратись Люба с просьбой о помощи к нему, а не к подружке. Мечты, мечты. Как обычно.

На столе ждал недопитый чай, он уже остыл. Обед съеден, можно уйти, но Алик не уходил. Что-то удерживало. Чтобы время тянулось дольше, он медленно допивал чай, после каждого глотка возвращая стакан на стол и глядя на чаинку, плававшую на поверхности. Чаинка не поддавалась водоворотам и упорно держалась — одна над коричневой бездной, успешно поглотившей всех остальных. Как жизнь Алика. Он попытался выловить чаинку ложкой, она сопротивлялась. Приложенные усилия, наконец, дали результат, Алик поймал чаинку и переложил на салфетку — из коричневого на белоснежное. Из грязи в князи.

— Интересно, а наш историк знает, кто такая Надежда Осиповна? — громко поинтересовалась подружка Любы. — Дормидонт Акакиевич, можно вас на минуточку.

— Насколько я понял, речь идет о Надежде Осиповне Ганнибал — внучке Абрама Ганнибала, Христины-Регины фон Шеберг, Алексея Пушкина и Сары Ржевской. Надежда Осиповна — это мама Александра Сергеевича Пушкина. — На подружку Любы Алик даже не глянул, он смотрел на Любу, в ее направленные на него глаза — бездонные, словно бы что-то выискивающие. Смотрел и тонул. — Люба, если нужно перенести какие-то тяжести, я могу помочь, у меня сегодня вечер свободен.

Слабый ветер, едва колыхавший деревья, прекратился вовсе, из-за туч вышло солнце, а сырость и слякоть, наследники вчерашнего ливня, непонятным образом превратились в приятную свежесть. Обыкновенное чудо. Лужи играли бликами, настроение соответствовало. Когда Алик вышел с занятий, Люба ждала его в сквере перед входом. Она поднялась со скамейки, Алик подошел. Он не знал, что сказать. События развивались слишком быстро. Он привык строить планы и намечать линию поведения заблаговременно, чтобы вовремя возникали подходящие темы для разговоров и в уме всегда имелись виртуальные козыри. Сейчас он чувствовал себя голым. Словно кожу содрали — вплоть до души.

Люба направилась вдоль аллеи к выходу из сквера.

— В соседнем магазине мне оставляют часть продуктов, у которых вышел срок годности. По вторникам я отвожу их в приют для животных. Набирается несколько больших пакетов. Одной нести их невозможно, а оставлять на выброс не хочется.

— Почему они сами не отвозят? — Алик шел рядом, почти касаясь Любу плечом, но не касаясь, чтобы выглядеть мужчиной, а не озабоченным самцом. — У них есть транспорт, всем было бы хорошо.

— Кому нужны лишние хлопоты? Проще выбросить. Бомжи находят такие продукты на свалке и несут в приют, там из съедобного готовят еду для бомжей, остальное идет животным. И всем, как ты правильно сказал, хорошо. А я удаляю из цепочки звено «свалка», процесс ускоряется, испорченного оказывается в разы меньше.

Продуктовый павильон стоял на перекрестке между сквером и жилым кварталом. Вслед за Любой Алик вошел на территорию через ворота позади здания, где разгружались грузовики. Директор был занят, его пришлось подождать. Минут через десять грузчик вынес пять пакетов с мясными полуфабрикатами и морепродуктами. Упаковки были размороженными, из пакетов слегка пованивало. Люба поблагодарила. Алик взял четыре пакета, по два в каждую руку. Люба не соглашалась, но он настоял: носить тяжести — не женское дело. В приют поехали на автобусе. Чтобы еще больше поднять градус собственной мужественности в глазах Любы, Алика пытался заплатить за обоих. Джентльменский порыв не удался, у Любы оказался проездной.

Приют находился на краю города, в частном секторе, в крайнем доме перед заболоченным пустырем. Так раньше в деревнях ставили кузницы, чтобы, если сгорит, не спалить всю округу. Приют для животных расположили на окраине из-за многоголосого лая, на мощный звук которого шли Люба с Аликом.

По пути от остановки к приюту на запах мяса среагировала бродячая собака. Тощая дворняга бегала кругами, она глядел так жалобно, что у Алика едва выдерживали нервы. Дать бы ей кусочек чего-нибудь. От пяти больших пакетов не убудет. А Люба шла вперед, словно не ничего не происходило. Если бы не упорство, с которым она не замечала голодную дворнягу, Алик давно бы проявил милосердие, что тоже показало бы его с лучшей стороны.

Промолчал он не зря.

— Мне тоже ее жалко, но я не кормлю бездомных собак, — сказала Люба. — У меня сердце кровью обливается, когда их вижу, но если кормить, их будет еще больше. Если б я могла держать собак дома, я забрала бы всех. У тебя есть собака?

— У нас маленькая квартира, для собаки нет места.

Сказать правду, что он не любит животных, Алик не рискнул. Девушкам такое не говорят на первом свидании, если надеются на второе.

— У нас тоже, — вздохнула Люба. — Безумно жалко. По-моему, когда хочешь помочь животным — бери их домой или устраивай к знакомым. Иначе будет только хуже.

— Согласен на сто процентов.

Логика Любы Алику нравилась. Ему нравилась вся Люба. Руки болели, давно стоило отдохнуть, но Алик шел вперед как механический. Нужно показать себя настоящим мужчиной.

Около приюта лай усилился многократно, собаки среагировали на чужаков и на мясо. Калитку открыла женщина в грязном спортивном костюме, Алик и Люба вошли внутрь.

Приют — обычный частный дом, где территорию разгородили стальной сеткой на маленькие отсеки. В каждом отсеке стояла конура. От дождя и снега защищал навес из старых досок. Собак разных размеров и пород (и, конечно же, беспородных) в приюте содержалось несколько десятков, и все лаяли одновременно — тявкали, взрыкивали, громыхали невероятным басом, уходящим в инфразвук. Запах стоял невыносимый. На крыльце несколько нечистоплотных мужчин и женщин страшной наружности чистили подгнившую картошку. Судя по всему, это были бомжи, о которых говорила Люба. Они поздоровались кивками и проводили взглядами не столько Алика с Любой, сколько пакеты с продуктами.

Внутри домика почти все пространство занимали вольеры с кошками, запах стоял такой, что снаружи, рядом с собаками, показалось бы свежо. Алик и Люба поставили пакеты на пол, женщина — содержательница приюта — что-то сказала сквозь несусветный шум из собачьих вольеров. Наверное, поблагодарила. Люба протянула ей двести рублей, как небольшой благотворительный взнос. Алик не был готов к такому повороту событий, но вовремя сориентировался и выгреб из кармана все, что было. Наличных у него с собой было немного, основная сумма лежала на карточке, но жест получился царский. Люба оценила.

По пути домой выяснилось, что Люба тоже учится на историка, она первокурсница, а насчет филологов Алик ошибся только наполовину: Кристина — девушка, с которой Люба ходила в столовую — оказалась с филфака. Люба рассказала о себе. Ее семья переехала в город совсем недавно, несколько месяцев назад. Люба увлекалась литературой и, в гораздо меньшей степени, историей. Почему же пошла на исторический? Люба развела руками: так получилось. Пусть литература остается увлечением. Приоритеты Алика стояли в другом порядке: на первом месте — история, на втором — компьютерные игры, на третьем — литература, большей частью историческая и научная, но для художественной время находилось тоже. Алик поставил себе целью быть многогранной личностью, и когда понимал, что в некой области ничего не смыслит, наверстывал упущенное. Антипатии у Алика с Любой тоже сошлись, обоим не нравились спорт и современные тренды в моде, культуре и морали. Алик с каждой минутой убеждался, что терять Любу не хочет. Она — его идеал. А идеал — он идеал потому, что существует в единственном экземпляре.

«Такой, как я, в мире только один», — в свое время сказал Маяковскому заносчивый поэт-конкурент, на что получил от Владимира Владимировича резонный ответ:

«А таких, как я, вообще нет».

Таких, как Люба, в мире больше не было. Если Алик ее упустит, жизнь можно считать прожитой зря.

Они расстались около дома Любы. К себе она не пригласила, но по лицу было видно, что обществу Алика она рада.

— Спасибо, Алик.

— Не за что.

Алик лукавил. Руки болели так, что пару дней ложку держать не смогут. Но девушке, которую он собрался завоевать, знать об этом не положено.

Люба проявила завидную интуицию.

— У тебя, наверное, руки болят.

— Пустяки, до свадьбы заживет.

— У тебя скоро свадьба? — Люба резко отвела глаза.

— Я бы с удовольствием, да нужный человек никак не найдется. — Алик замялся на миг. — Ты это, звони, когда понадобится помощь. Запиши мой телефон. Или, давай, я позвоню. В следующий вторник. Ты же сказала, что продукты возишь по вторникам?

— До вторника, Алик.

Он был бы счастлив, если б Люба поцеловала его на прощание, но был еще более счастлив, что не поцеловала. Кто разбрасывается поцелуями направо и налево, тот их обесценивает. Настоящий поцелуй — нечто большее, чем обычное касание губ.

— У тебя есть рюкзак? — спросил Алик в следующий вторник. — В рюкзаке носить удобнее, чем в руках.

— Дома есть. Поднимемся?

Алик кивнул.

Панельная пятиэтажка, где жила Люба, находилась рядом с остановкой и всего в десяти минутах ходьбы от университета. Лифта не было, на четвертый этаж Алик с Любой поднимались почти касаясь друг друга плечами.

Квартира, стандартная «двушка», состояла из кухни, родительской спальни и проходной комнаты с незастекленным балконом. Пока Люба рылась на балконе в поисках рюкзака, Алик разглядывал обстановку. Поставленный торцом к стене одежный шкаф разгораживал проходную комнату пополам, за шкафом стояли письменный и стол диван с подушкой и сложенными горкой спальными принадлежностями. На стенах — часы, карта мира и репродукция «Моны Лизы». Люба напоминала героиню этой картины. Тоже не писаная красавица, если судить по насаждаемым стандартам, а улыбка не менее загадочная. Взгляд — глубокий, умный, обезволивающий, до умопомрачения притягательный. Фигура… Ее хотелось сжимать в руках и никогда не отпускать.

Люба выглянула с балкона.

— Есть старый школьный и папин рыболовный. — Она показала рюкзаки, черный с оранжевыми полосами, что подошел бы как мальчику, так и девочке, и большой, камуфляжной расцветки. — Какой брать?

— Который больше.

— Возьму оба, я надену второй.

Люба с Аликом разговаривали громко, а из родительской спальни никто не вышел посмотреть на гостя. Люба пригласила Алика в пустую квартиру? Не намек ли это…

— Чаю? — предложила Люба.

— С удовольствием, но сначала сделаем дело.

Лицо у Любы посветлело. Значит, ответ правильный. Ситуацией, когда парень с девушкой одни в пустой квартире, воспользовался бы любой другой, но Алик не любой. Почему Люба до сих пор одна? Она искала такого, как Алик. И вот он здесь, собственной персоной. Только бы не совершить непоправимой ошибки. Все, что для этого требуется — не пытаться быть другим.

Поездка в приют прошла так же, как в прошлый раз, в пути много разговаривали, Алик окончательно уверился, что Люба — его половинка, чудом найденная среди миллиардов других. На обратном пути Люба еще раз пригласила на чай. Алику очень хотелось зайти.

— Прости, — сказал он, — сегодня я тороплюсь. В следующий раз.

Так надо. Что достается легко, то не ценится.

Его проводил грустный взгляд.

В течение недели Люба не давала о себе знать, Алик тоже не звонил ей до вторника. Только во время телефонного разговора он понял, что неделю назад обидел ее: пытаясь быть лучше, чем есть на самом деле, Алик выставил Любу в невыгодном свете. Она ведь пригласила его в гости, а он отказался; он получался хорошим, она — плохой, поэтому Люба думала, что больше его не увидит. Он извинился, они снова поехали в приют. На обратном пути он попросил подождать у магазина, а через минуту вернулся с цветами.

— Это тебе.

Это был первый и последний раз, когда он дарил Любе цветы. Оба отличники, оба перфекционисты, оба в поиске чего-то большого и чистого, они нашли друг в друге родственные души. Люба не хотела, чтобы Алик тратил деньги впустую, на цветы и глупые безделушки. Она целиком разделяла его мнение о бессмысленности подарков. Ему даже пришлось оправдываться, что купленный букет — не дань безрассудным привычкам, которые бесили его не меньше, чем Любу, а символ намерений — знак, что отношения переходят на новый этап. После такого объяснения Люба приняла цветы. Всю неделю, пока не завяли, они стояли в вазе на кухне в центре стола.

На кухне вечерами собиралась вся семья Любы, больше было негде: проходная комната, где за шкафом обитала Люба, и родительская спальня для этого не годились. Братьев и сестер у Любы не было, ее папа, Леонид Петрович, работал на заводе специалистом по промышленному оборудованию, мама, Ольга Аркадьевна, болела чем-то с трудновыговариваемым названием, у нее отнимались ноги и часто возникали проблемы с сердцем. Ольга Аркадьевна почти всегда лежала, передвигалась на костылях, квартиру не покидала. Когда Алик с Любой приходили за рюкзаками и ему казалось, что его пригласили в пустую квартиру, мама Любы находилась в соседней комнате. Выходила она очень редко. Начавшиеся визиты Алика сказывались на ней благотворно, Ольга Аркадьевна воспрянула духом, у нее словно выросли крылья. За столом на кухне ее можно было увидеть почти каждый вечер.

Теперь Алик проводил у Любы все свободное время. Оставаясь одни, они целовались, но дальше дело не заходило. Люба поставила условие, которое невероятно понравилось душе, хоть и вызвало недовольство у организма: до свадьбы ничего серьезного не будет, это не обсуждается. Сказалось мамино воспитание. Ольга Аркадьевна была верующей, она внушила дочке с детства: интимные радости — источник энергии брака, но сначала должен быть брак, а радость близости потом. Люба привела аналогию: чтобы автомобиль ездил, сначала в него устанавливают двигатель и только потом заливают бензин. Если же двигателя нет, а есть только искра и бензин…

Позицию Любы Алик приветствовал всеми конечностями. Почти всеми. Молодое тело вырабатывало гормоны, инстинкты волновались, а мечта о сладком слиянии двух встретившихся половинок оставалась мечтой: свадьбу наметили сыграть после окончания учебы. Обе семьи жили небогато, деньги на свадьбу собирали по копейке: на платье, на ресторан, на свадебное путешествие…

Алик соглашался, что свадьба бывает один раз и провести ее нужно так, чтобы она запомнилась как главный праздник жизни. Он не понимал тех, для кого женитьба — не сакральное действо, а ритуальный поцелуйчик в ЗАГСе, чтобы обрести штамп в паспорте. Штамп — не духовная скрепа, не олицетворение судьбоносного выбора, который делается раз и навсегда. Свадьба, как таинство и торжество, определяет симфонию жизни до финального аккорда. Такое же значение верующие разных религий видят в инициациях, когда человек переходит на новый уровень развития. То, что у христиан — крещение, у буддистов — принятие прибежища, а у мусульман — произнесение шахады, то у человека, который обрел свою половинку — свадьба.