Светлые раны забвения

Светлые раны забвения

Солнце…Нестерпимо лучистое. И ярче солнца – желтый песок. Синее море: почти такое же яркое - до слепоты, как солнце… или песок. Громадный танкер неколебимым грузом врос в берег кормой. Мы слоняемся вдоль побережья, не имея другого дела. Я и он: в летник брюках и тонкой рубашке нараспашку, блеклой, не такой синей, как море, - голубой.

Я не помню, кто он такой, кем мне приходится, и стесняюсь ему в этом признаться. Подозреваю, он так же не помнит обо мне. Но что-то подсказывает мне: все это не важно.

- Любопытно, когда ожидается прилив? – наверное, это важно, если вопрос первым слетел с языка.

Он поводил рукой по замершему воздуху, словно отгонял несуществующее насекомое, отвечая:

- Судя по всему, в этих водах их в принципе не бывает.

Я нашла его голос приятным.

- Поднимемся на палубу! – предложила я и прибавила шаг навстречу солнцу… и морю босиком по высушенному песку.

До воды было далеко, но я зачем-то подвернула штанины, оберегая деним от влаги, под застывшем в зените солнцем представляющей угрозу лишь в воображении.

По крутому, ржавому, раскаленному на жаре трапу мы взошли на палубу. Правый и левый борт с внутренней стороны были испещрены письменами на латинице. Сквозь стертую краску с трудом просвечивали буквы, соединяясь в незнакомые мне слова – сплошь одни и те же. Надписи повторялись…

Я не мешала, когда он сосредоточенно вчитывался в каждую, поминутно останавливался, щурясь на корявые буквы.

- «Ad locum ubi numquam hic fuit» – произнес он медленно, мудрено, таинственно…

- Латынь? Тебе известно значение?

- Я… пытаюсь.

Он морщил лоб, много и долго думал, и выговорил наконец, не вполне будучи уверен:

- «Туда, где никогда не тут», - так здесь написано, примерно так…

- Никогда не тут… Что бы это могло значить? Послание? От кого? О чем?

- Весьма символично, - с оттенком иронии заметил он. – Послание на мертвом языке, намертво севший на мель корабль в мертвом море…

Меня одолевало любопытство, и я двинулась вдоль борта по направлению к корме, туда, где размещался капитанский мостик. Его шаги у меня за спиной – я знала: он всегда рядом. В том была естественная неоспоримая константа.

В какой-то момент я засомневалась, стоит ли идти дальше, и он, угадав во мне смятение, опередил меня и решительно перешагнул порог, очутившись на мосту[1]: несмотря на обилие аппаратуры, помещение выглядело довольно просторным. Сразу бросились в глаза бумаги, разложенные на штурманском столе. И…

Я держала его за руку - резко остановившись, до боли в пальцах сжала его ладонь. Несомненно, он видел то же: человека в белой фуражке-бескозырке и флотском костюме, стоящего у штурвала. Весь в белом, подсвеченный яркими лучами, похожий на призрака, на деле – отнюдь им не являлся. Матрос, рулевой, штурман – кем бы он ни был, назовем, «моряк», не двигался, - руки застыли на руле.

Пока мы видели моряка со спины, он представлялся упорным искателем спасения у странных берегов надежды, неусыпно глядящим в даль на корабле, уснувшем в песках, и непременно глухим, раз наша возня на мостике нисколько не всколыхнула его. Боясь потревожить рулевого, а если откровенно, то, скорее, пасуя перед страхом неизвестности, мы осторожно на приличном расстоянии обогнули стойку, очутившись перед лицом моряка.

Чего еще можно было ждать от мертвого судна? Иначе и быть не могло. Таиться не от кого.

- Увы, - произнес он в полный голос, - в этих глазах нет жизни.

- Это что, кукла?

Я смотрела, как он медленно, скрупулезно изучал фигуру моряка. Деликатно потрогал кожу на лице, прощупал ткань одежды, долго всматривался в пустые стеклянные глаза.

- Чучело, - заключил он, тем самым озадачив и неприятно поразив.

Казалось, я сама вот-вот застыну в вечном не-движении на песчаной отмели бледным изваянием посреди желтого песка, если срочно не отвернусь, срочно не сойду с места. Я стремительно отступила назад на несколько шагов и развернулась. Перед глазами возникла отворенная дверь в штурманскую рубку. Без промедления я вошла, о чем тотчас пожалела. Мне захотелось сейчас же руками закрыть лицо. Должно быть, я это сделала, если в дальнейшем наблюдала обстановку сквозь пальцы.

На низком стуле перед погасшем экраном монитора – мужчина прилег на стол, подложив локти под голову, от входа виден его бритый затылок, матрос, как будто спит. Еще одно чучело… И вид его действует угнетающе.

Я, как ошпаренная, выбежала из рубки, позади оставила капитанский мостик, и, миновав нагретую солнцем палубу, спустилась к резервуарам. Он шел за мной, и мы видели одно: тут и там кукольные матросы замерли на своих местах в самозабвенной увлеченности делами, коим не суждено завершиться.

- Как, по-твоему, они когда-нибудь жили? – в отчаянии спросила я.

- Надо думать…Жили… Плыли…

- Куда?

- Кто знает… Но, очевидно, устали плыть. У всех у них как будто разом, по команде сели батарейки.

- А что в резервуарах? Нефть? Мазут?

Из переплетенных, словно артерии, труб повсюду торчали вентили. На цилиндрах, окрашенных в ядовито-красный – шляпки замерных люков. Откинув болт с гайкой, он нажал на педаль закрепленного на люке рычага. Люк открылся, и в нос ударил смрад нечистот. Он поморщился и поспешил захлопнуть крышку, туго завинтив гайку.

- То ли нефть уже не та, то ли эти «мумии» завезли на остров отходы, - он пытался шутить, но выходило за правду. – Интересно, имеется на судне бортовой самописец или аналог оного? Не мешало бы взглянуть.

Мы возвратились на мост, к штурманскому столу, который при первом посещении обошли вниманием (незаслуженно, надо сказать). В ворохе бумаг на столе мы обнаружили навигационные карты. Что примечательно: точки координат, береговые линии, акватории островов на всех картах приблизительно совпадали. При этом, карты были выполнены на всевозможных языках и безусловно в разное время. Да что там! В разные эпохи! Начиная с древних – на пожелтевшем пергаменте, до современных – на картографической бумаге.

- Взгляни! – я указала пальцем на помеченную крестиком точку на старой карте с надписями неизвестными иероглифами. – А теперь посмотри сюда!

Я развернула перед ним белый лист бумаги, где точно так же крестом была отмечена та же местность. Идентичные пометки содержали и другие карты. Неспеша, с дотошностью скептика, он сравнивал географические данные.

– Вот и ответ на вопрос, куда они плыли, - сказал он, когда не осталось и тени сомнения. – Сюда. Это наш остров обозначен крестом.

Я принимала его слова за неоспоримую истину, естественно и непринужденно, как и само его присутствие рядом. Хотя не имелось ни единого объективного основания узнать среди множества островов Океании тот, где находились мы. К тому же, ни одна из карт не давала названия острова. Лишь на единственной старой карте у границы береговой линии значились полустертые микроскопические литеры. Он порылся на столе и нашел лупу. Затем долго, сосредоточенно водил ею над знаками. Стало ясно – литеры сложились в строку, когда он, вчитавшись, схватился руками за голову.

- «Ad locum ubi numquam hic fuit»…

- «Место, где никогда не тут», - кажется так? Место…Оно на острове? – буквальное значение фразы входило в кардинальный диссонанс с моим субъективным чувственным представлением замершего в зените солнца острова. – Ты уверен в точности перевода? Я бы, напротив, назвала это место вечным «здесь». Штиль, неподвижность, забвение. Тотальная статика – от неба до земли.

- Здесь есть над чем поразмыслить. Корабль плыл к месту, где «никогда не тут». Если допустить, что «тут» (здесь) означает нахождение в данных координатах пространства и в данный момент времени, то противоположное «никогда не тут» должно быть там, где нет ни времени, ни пространства. Согласись, такое место сложно себе представить, в особенности касаемо пространства (тогда как время – категория относительная, помыслить что-либо «вне времени» теоретически возможно), то «место» само собою подразумевает наличие некоего пространства, той или иной территории. Остается предположить, что такой территорией «без материи», принимая во внимание материальную основу мироздания, является земля бесплодная, без жизни. В данном контексте, единственное, что приходит на ум: остановка, безвременье (как неизменность оного), неподвижность, смерть – и есть место, где никогда не «тут». Чем не наш остров?

- Капитан выбрал неверный курс, - сказала я, раздумывая над тем, почему со мной и с ним не происходит то же, и тотчас поежилась от мысли, что наше «не тут» мы сами волей своей неуклонно приближаем, потворствуем той самой статике, запечатывая разум в пустых рассуждения о тех, для кого уже ничего не изменить. – Зачем мы вернулись на мост? Бортовой самописец!

Я спохватилась, а он оторвался от карт и остановился возле следующей стойки с приборной панелью. Я проводила взглядом его и… сверкнувший над стойкой огонек. Зажмурилась – снова открыла глаза, - лампочка на приборной панели продолжала мигать. Подсвеченный экран отобразил время: двенадцать часов по полудню. Мы оба ждали одного, и надежды не преминули сбыться: часы прибавили минуту – «12:01» показывало табло.

- Время вернулось! Течет, как ему и положено! – воодушевленно воскликнул он. – Если это место не влияет на нас, вероятно мы своим присутствием способны влиять на него.

Неописуемый восторг, охвативший меня, выливался задорным смехом. Мое настроение немедля отразили судовые приборы, иллюминируя бесчисленными созвездиями лампочек. Мои пальцы нащупали нечто острое – грифель, кончик карандаша, застрявшего между кнопок клавиатуры.

- Знаешь, как мы поступим? – говорила я. Вытащив карандаш, переместилась к штурманскому столу. – Мы нарисуем новые карты! Кораблю нужен новый курс! Вот только… Кто поведет танкер?

- Мы. Больше некому. Встанем у штурвала и отправимся в дальнее плавание.

Только он это сказал, как перед мысленным взором, как наяву, совершенно четко, в мельчайших деталях начал вырисовываться маршрут. Фарватеры, рифы, морские каналы, пути, материки и острова – какие не значились на прежних картах.

Поверх имеющихся карт я разложила чистые листы, которые нашлись в ящиках стола, нетронутым блеском своим утверждая, что только меня и ждали. С маниакальным усердием я принялась за дело. Время от времени смотрела на часы, стремительно прибавлявшие время. Да и без них я замечала, как клонится солнце, смещаясь к западу от зенита, удлиняя тени.

- Все! – удовлетворенно выдохнула я, начертав линию последней из меридианов.

- Осталось еще дело, - произнес он, встретив мой вопросительный взгляд. – Надо бы выкачать из резервуаров грязную воду. К отплытию они должны быть пусты и чисты. За время пути мы наполним их свежей прозрачной водой.

- Хорошо, - ответила я и зевнула.

Веки сами закрылись, сморила усталость, наступил сон. Он не будил меня. Он видел, как с настигшей меня дремотой одни лампочки медленно угасали, и тут же пробуждались другие – нерабочие до той поры. Пока я спала, он очистил танки, слив грязь в пустые цистерны, оставив последние на берегу.

А мой сон, меж тем, вовсе не был сладостен и крепок. Я пробудилась от собственного крика, и как ни старалась, не могла вспомнить, что послужило причиной.

- У меня нехорошее предчувствие, дурной сон, - сказала я, не сводя глаз с экрана радара: из центральной его части рваными штрихами пробивались световые лучи. Этакий световой фонтан мало-помалу наращивал интенсивность, помехи увеличивались, разрастаясь к краям экрана. – Что означает такая активность?

Он развернулся и вышел на палубу, подставив лицо знойным лучам нового дня. Я встала за ним и, щурясь на голубые кристаллы неба, увидала желтый диск, а на линии с ним – луну. Солнце и луна, вместе, посреди ясного утреннего неба – друг за другом видны и друг другу не противоречат.

- Мы изменили это место. Земля движется. Приливная сила луны возмущает океан. Надо думать, радар сообщает о приближении волн.

Мои волосы трепал ветер, кожа чувствовала его касание, - незнакомо, словно впервые. И влажная прохлада, и воздух, пропитанный солью - все грани единого движения, которое «причиняло» мне истинное счастье – ведь я (мы) своим присутствием сумели вдохнуть в мертвое жизнь и, как есть, «причинили» его.

- Все приборы исправны и точны, на судне новые карты, резервуары чисты и свободны. А значит, разум готов исследовать и открывать; ему некогда будет скучать, когда в избытке идеи и цели, а чувства ясны и свободны для новых мечтаний, желаний, новой любви. Почему же «куклы» не просыпаются? Чего не достает им для движения? Прилива?

- Да… - задумчиво проговорил он. – Тело всегда в последнюю очередь откликается на перемены. Покуда не накроют волны…

Вдогонку его словам, океан отвечал, набирая силу, кратно усиливая волнение. Мы неотрывно смотрели, как приближалась вода, заглатывая песок с каждым ударом о берег, и, отступая, с грохотом выплевывала белую пену. И вот уже волны штурмовали судно, отчаянно бились о борт, а мы продолжали наблюдать.

Как вдруг периферийное зрение уловило у ног чье-то быстрое, чуть заметное движение. Я посмотрела вниз: какая неожиданная мерзость! Из-под настила палубы вынырнула большая серая крыса с несоразмерно длинным туловищем! Будь на мне обувь, я бы задавила ее каблуком, но справедливо опасаясь за свои босые ноги, я только и смогла, что вскрикнуть и прижаться к борту. Впрочем, крысу явно не интересовали мои пятки – у нее имелись другие планы. Крыса убежала быстрее, чем он поднял ботинок, с запоздалым намерением обезвредить паразита.

- Недоглядели, - расстроенно произнесла я. – Грызуны испортят все плавание.

И словно подтверждая мои неутешительные мысли о том, что сбежавшая тварь на судне не одна, из-под настила ловко выскочила другая и, точно насмехаясь, шустро вильнула хвостом, перекувыркнулась на месте и проворно юркнула в щель, скрывшись следом за первой.

Спустя секунду огромная волна перевалила за борт, промочив насквозь всю нашу одежду. Поскользнувшись на влажном полу, я упала. И думала, что с криком, но… кричала не я: кто-то далеко на борту упредил мой голос.

Он помог мне подняться, и вместе мы побежали на звук. Кричала женщина в одной из кают. Да! Вчерашняя «кукла» кричала, завидев крысу! Хорошо ли – плохо, но в нашей помощи здесь не нуждались. Женщину успокаивали окружившие ее матросы, как и она, разбуженные захлестнувшими корабль волнами, а может быть… крысой…, - мы не знали наверняка. Что мы знали достоверно и точно – нас никто не замечал. И это мне казалось естественным, как и то, что спутник мой всегда рядом.

Все мысли мои были заняты тем, что важно. Крысы! Которые исчезли, спрятались. Которые портят все. Такие новые карты, добротная аппаратура, чистые танки… Крысы непременно сжуют бумагу, обгрызут проводку, нагадят, где только можно, - повсюду оставят свои пакостные следы. Удрученная, я шла на мост, чтобы, наконец, извлечь память бортового самописца. И тотчас пресловутая крыса прошмыгнула рядом по влажной палубе, путая мои шаги.

- Неужели мы, могущественные настолько, чтобы «причинить» жизнь, не в состоянии избавить корабль от мелких вредителей?

- Чему удивляться…? Мы привнесли в это место жизнь. А жизнь, порой, бывает разная. И такая, в том числе, - ответил он, следуя взглядом за ускользающей под настилом крысой.

А волны продолжали сильнее раскачивать судно, разгоняли скорость события, да так, что у меня не хватало времени хоть сколько-нибудь обдумать услышанное. Давешняя крыса покинула свое укрытие и во всю прыть бежала нам навстречу, за нею тотчас обозначился виновник ее поспешного бегства. Прожигая жертву желтыми факельными глазами, выпустив когти, по палубе несся рыжий кот: молодой, должно быть, еще котенок. Даже при мимолетном взгляде на него стало ясно: участь крысы предрешена. В мгновение ока котенок настиг жертву, и, без доли стеснения, совсем не по-детски, а как-то подчеркнуто по-будничному, выверенно зубами переломил ее длиннющий хребет.

Зрелище малопривлекательное, но от того упокоилась смута в моей голове. Пока кот на судне, ни одна крыса не прошмыгнет на борт, а если каким особым случаем и проскочит – будет кому с ней разобраться.

Продолжив путь под ударами волн, мы кое-как добрались до моста, где к компании улыбчивых, ставших уже привычными лампочек и мерцающих экранов прибавился сам капитан: высокий, в белой фуражке с козырьком, и штурман, что очнулся ото сна и уже вовсю корпел над начертанными мною навигационными картами.

И снова нас никто не замечал в упор. И снова это обстоятельство не представлялось чем-то противоестественным.

- Вот то, что мы искали, - сказал он, склонившись над приборной доской со встроенным небольшим контейнером, подписанным строкой: «Voyage data recorder – do not open – report to authorities[2]». – Регистратор данных рейса. Остается прочесть данные.

Игнорируя предостережение, он вскрыл контейнер и извлек оттуда носитель – фиксированное устройство регистрации. Рядом нашелся и провод с подходящим разъемом, и «гнездо» – под одним из немногих пока дремавших экранов.

Я торопила его – вода прибывала, и судно готовилось оставить надоевший берег. Мы могли не успеть прочесть, если бы у кого-то из команды возникла необходимость воспользоваться теми же приборами. Но команда, как нарочно, будто избегала встречи с нами; матросы находились на палубе, каждый был занят своим делом, и никому не было дела до нас. Но как только на экране появилось изображение, для меня самой и команда, и танкер, и даже до крайности возмущенный океан, - все в-одночасье перестало существовать.

… Все, кроме памяти, запечатанной под цифровым замком в гробнице черного ящика и теперь наглядно распакованной передо мной и им. Нашей памяти…Это не кадры на экране бортового монитора чередовались друг с другом, не динамики воспроизводили записи чьих-то речей, – это я и он вспоминали жизнь за жизнью сквозь годы, столетия, с давно забытых времен, узнавая себя в мужчинах и женщинах, в каждом плывшим на корабле, в каждом из лиц.

Волна, с новой силой ударив о борт, вывела меня из оцепенения. Поскальзываясь на каждом шагу, я переместилась на палубу, чтобы обновить поистертую надпись, выведенную моей же рукой столетия назад на забытом мною языке: «Ad locum ubi numquam hic fuit». «Туда, где никогда не тут». И уж коль скоро я упомянула язык, позволю себе уточнить: Латынь не мертва. Она осталась там, где никогда не тут, - свободная от пут времени, безвременна и вечна, - пускай, по его мнению, все суть одного и того же.

Вода, тем временем, окончательно размыла песок, высвободив из плена корму. Корабль отплывал. Темнело небо, сливаясь с океаном в единых красках. Смешались ночь и день. Из хаоса рождалась новая заря и новый путь.

Разъяренные волны прогоняли корабль дальше от берега. Не выдержав качки, я дрогнула рукой на последней букве – упала и, не успев толком подняться, снова утратила равновесие, повалившись обратно на пол.

И именно в ту секунду угораздило того самого желтоглазого голодного кота попасться мне на глаза. Он был до смерти перепуган: уши назад, шерсть взъерошена; в панике метался по палубе, не находя места. Вдруг тоненьким голоском мяукнул и перемахнул за борт – прямо в бурлящую пену волн!

До боли страшно сделалось мне за кота, я непременно должна была его спасти! То и дело падая, пробежала по палубе в поисках трапа, по которому когда-то взошла на борт. Теперь ступени были наполовину в воде. Я спрыгнула вниз и вплавь достигла берега, растянувшись на влажном песке. Но где же бедный котенок? Ни кота, ни следов на берегу. Пустота… Только он, прыгнувший за мной следом – иначе и быть не могло.

Я и он…Снова одни на берегу. Смотрели вслед удаляющемуся танкеру. Еще раньше мы заметили с суши, как над бортом мелькнул рыжий хвост. Поздно я раскусила обман, но не гневалась, потому как понимала...

- Кот – проводник, - сказала я то, что держала на уме. – Он делал, что должно – указал путь нам. А мы – им. Мы никогда не поплывем на танкере, верно?

- Верно, - отвечал он. – Мы не созданы, чтобы вести корабль. Мы здесь за тем, чтобы рисовать карты. Ведь мы знали, что следует делать еще до того, как вернули память.

- Мы никогда больше их не увидим? – спросила я, со щемящим сердцем провожая уплывающие за горизонт точки: белые шапочки матросов.

- Отчего же? Они будут приплывать сюда снова и снова. Не ты ли сама подсказала им путь? К месту, где никогда не бывает «здесь». Только «здесь» - отнюдь не место на карте, как я считал раньше. «Здесь» бывает в любой точке Земли, точнее, везде, где есть ты – человек, с тянущим ко дну грузом съедающих разум мыслей, захлебывающихся от ила и нечистот чувств, расстроенным мозгом, уставшим решать сложные уравнения, не постигая смысла самых простых, и вездесущей стаей крыс, превращающих трюмы с добром в мусор, все живое – в заразную гниль. Они, уставшие сами от себя, от себя и плывут. туда, где их не будет, слепо доверяя незнамо кем нацарапанной надписи на борту. Не понимая простой вещи: то, что они полагают «собой» - переполненные застоялой грязью резервуары чувств, подкинутые кем-то навигационные карты с чужими ориентирами, спутанные сигналы радаров, лживые мониторы, транслирующие надоевшие мысли, - все они вечно возят с собой, куда бы не плыл танкер. Значит путь корабля обречен, и они неизбежно оказываются здесь, чтобы кто-то другой (вроде нас с тобою) очистил для них резервуары,начертил им новые карты, вдохнул в мертвые тела жизнь…

- Возвращаются с тем, чтобы вернуть нам память, - завершила я его мысль, впервые посмотрев ему прямо в лицо (в самом деле, мы так редко делаем это – смотрим друг на друга, выдавая за нынешний образ искажение - слепок памяти прошлых лет) – лицо, которого не было…

Внезапно прояснилось небо, и в отворенном солнцем оконце я уронила взгляд на воду. Где должна была видеть себя. Но меня, как и его, не было…

Мы, глядящие на мир через миллионы лиц, странники в океане, мы, плывущие на корабле туда, где никогда не тут… Нам, везущим ценный груз бед и ошибок, так тяжело и больно возвращаться к себе в боязни лишиться тех тяжестей и боли, которые мы понапрасну чтим «собой». Скитаемся по волнам неизбежности, покуда корабль не сядет на мель, не увязнет в песках, придавленный мертвым грузом, не заглохнут изношенные двигатели под недвижным солнцем и тихим, как смерть, океаном, а на выцветших сердцах не зарубцуются светлые раны забвения.

11.02.2025

® Ядвига Симанова

[1] Здесь и далее по тексту имеется ввиду капитанский мостик: помещение судна (корабля), где находятся все необходимые приборы и устройства для управления судном (кораблем).

[2] Регистратор данных рейса – не открывать – обратитесь к властям (англ.)