Светлый коридор

Всему бывают в жизни сроки…

Михаил Дудин

Они сидели и тихо разговаривали в тусклом закутке реанимации центральной районной больницы. Мимо по светлому коридору то и дело проносились каталки с больными, которые толкали перед собой санитары с напряженными, сосредоточенными лицами. За ними спешили утомленные врачи, на ходу изучая записи в истории болезни. Следом медсестры несли системы для установки капельниц. Реанимационное отделение жило как обычно, впуская и выпуская пациентов: кого-то в общую палату для дальнейшего выздоровления, кого-то в холодный кафельный подвал соседнего здания — больничный морг.

— Ну как твой-то?

— Пока без изменений, дышит. Мишка у меня крепкий! Рыбак со стажем! Помню, семь лет назад под лёд провалился! Ну, думаю, всё! Ан нет, выбрался. Домой пришёл, как снежный человек. Младший сын дверь открыл, а там глыба льда! Из каждого валенка ледышек по полкило вытряхнули!

— Да ну! Заболел, наверно?

— Куда там! Стакан водки махнул прямо в прихожей, зарумянился, аж пар пошёл! На следующие выходные снова с мужиками на рыбалку поехал. А твоя как?

— Ох, не знаю! Позавчера консилиум был: главврач сказал, что состояние крайне тяжёлое. Наверно, не выкарабкается… У неё же сахарный диабет, сердечная недостаточность, места живого нет…Но вот живет, не помирает…

— Да… Уж к одному бы краю… Тяжко!

— Смотри-ка, Сергеичева идёт!

— И правда! Четвертый раз уж приходит! Эй, Сергеичева, твой-то этажом ниже, в общей! Его неделю назад уж перевели. Да-да, правильно, ступай! Ниже этажом.

Помолчали.

— А у Сергеича-то, я слышала, Альцгеймер. К нему сын с невесткой приезжали, советовались с врачом, мол, не отправить ли его в хоспис. Они, видно, думали, что он после инфаркта помрёт. А он выжил и оказался сыну не нужен.

— Врач-то у него Емелин? Хороший мужик! Правильный! Что он сынку ответил?

— Нельзя, говорит, сейчас. Илья Сергеич дорогу не перенесет. Вы бы, говорит, его лучше домой забрали, чтобы дома, понимаешь, всё это произошло…

— Не взял, значит, сынок Сергеича домой, раз эта, которая его, тут слоняется. Главное, о чем ее ни спроси, молчит!

— А что она скажет? У Сергеича Альцгеймер, он не понимает ничего, никого не узнает. У него все дни бессмысленно тянутся…

Вдруг они встрепенулись: в освещенном коридоре появился мужчина в наброшенном на плечи белом халате и в маске и девочка лет четырнадцати. На ней тоже был халат, маска, а густые курчавые волосы аккуратно уложены под специальную шапочку на резинке. Посетители внимательно разглядывали номера палат.

— Ой, глянь-ка, наши идут. Сын с внучкой. Пойду я, надо у них узнать, что да как. Ты тут пока побудешь?

— Да, посижу еще. Мой спит. Медикаментозная кома…

Неслышно отворилась и закрылась дверь восьмой палаты, в которую спешили папа с дочкой. Из-за нее послышались приглушенные голоса:

— Мамочка, это я, твой Женя. Люся со мной. Мы пришли тебе сказать, что у нас все хорошо, не волнуйся…

Она хотела бы послушать еще: ей нравилось это спокойное течение чужой речи, волнами накатывающей и успокаивающей. К ее Мишке никто не приходил: сыновья жили в других городах, оба были счастливо женаты, имели детей. К тому же один работал лётчиком на международных рейсах, второй — начальником крупного завода в Сибири. Куда уж тут приезжать…

— Всё сидишь? — хриплый голос, раздавшийся рядом, показался слишком громким и незнакомым.

— Господи! Сергеичева, ты что творишь? — возмутилась Она. — То молчишь, как немая, то орёшь, как сумасшедшая. Опять этажи перепутала?

— Нет, — заулыбалась та. — Сергеич отмучился. Отпустили меня! Теперь домой! Сказали, курьера тут ждать. Еще, говорят, кого-то отпустят. Может, твой преставится?

— Типун тебе на язык, дура! Говорю же, мой крепкий! Он тут еще всех переживёт!

Вдруг в светлом коридоре поднялась суета. Красная лампочка на пульте дежурной медсестры тревожно замигала.

— Ну точно! — победно улыбнулась Сергеичева. — Одиннадцатая палата — остановка сердца. Щас как начнут утюгами махать! Пойдем посмотрим!

Она ничего не успела ответить, только почувствовала, как вдруг стало легко и спокойно. Это значит, что ее Мишка тоже отмучился, как и Сергеич. И хотя за дверью одиннадцатой палаты трещал дефибриллятор и раздавались чёткие команды врача, Она знала: Мишкино тело не чувствует боли.

— А вот и курьер! — радостно всплеснула руками Сергеичева. — «В гости к Богу не бывает опозданий», да, милок?

Красивый ангел в белоснежных одеждах и накинутом поверх них бирюзовом плаще слегка поморщился от такой фамильярности: души новопреставленных от радости часто городят невесть что. Он сердито развернул длинный свиток, который в мгновение ока достал из недр бирюзового плаща. В его изящной правой руке материализовалось длинное золотое перо.

— Душа раба Божьего Илии, сына Сергея? — спросил он у Сергеичевой, сверяясь со свитком.

— Она самая, — весело согласилась та. — Куда мне?

— Стой пока тут, — ответствовал ангел-курьер.

— Душа раба Божьего Михаила, сына Юрия?

— Да, — кротко кивнула Она.

Ангел коротким росчерком что-то отметил в своем свитке

— Тебе придется задержаться. Через минуту его реанимируют. Жди! — сказал он Ей и повернулся к Сергеичевой. — А ты, шутница, за мной! Божий Суд ждать не любит.

В тот миг, когда ангел-курьер и не переставшая болтать ерунду душа Сергеича, вырвавшаяся наконец из-под гнёта Альцгеймера, растаяли в светлом коридоре, Она внезапно вновь почувствовала невыносимую тяжесть: это продолжал страдать от земного бытия ее Мишка. И хотя ее скрутило так, что мир на секунду сжался в точку, а потом вспыхнул миллионами огней боли, Она ощутила несказанную радость и Мишкиными сухими, едва движущимися губами зашептала: «Отче наш, Иже еси на небесех…».

А по светлому коридору к ординаторской шли усталые, но тоже радостные врачи и медсестры, на ходу снимая маски и перчатки. Их одежды были такими же бирюзовыми, как плащ ангела-курьера, и такими же возвышенно-одухотворенными были их лица. Если кто-то забирает души, кто-то должен их возвращать.