Светлый паладин — Книга 1: Я лечу, и мир болеет

В лицо лезет холодная жижа — хлещет по щекам, забивается в рот и за ворот.

Кха.

Мир дергается.

Картинка собирается — тело лежит боком, в вонючей жиже, будто в канаве. Плотная одежда набрала воды и тянет вниз. Ремни впиваются, не давая расправить грудь.

Холод добирается внутрь.

Рука уходит в сторону — ищет твердое. Ловит только воздух.

Снизу, в воде, с задержкой откликаются пальцы. Пробуют найти опору — вязнут. Рука поднимается тяжело — тянет за собой липкую массу. Не песок.

Тело вдавлено в глину.

Руки сходятся — ладони больше, пальцы длиннее и толще. На запястьях следы веревки, будто недавно таскали или связывали. Во рту сухо, язык тяжелый, как уставшая мышца после долгой речи. Колени сгибаются. Боли не чувствую — пока.

Снег лежит на берегу серой коркой. Дальше — молоко тумана.

Звук — глухой, далекий. Тишина. Снова звук. Будто собака ленится лаять по-настоящему.

Вчера до стен не доходило ничего.

Вчера было тепло.

Снега не бывает летом.

Тошнота подступает, как от резкой качки: чужое тело, чужой мир вокруг — и все это не сон, потому что холод слишком честный.

Тело трясет мелко.

У берега что-то темное торчит из жижи.

Протягиваю руку — скольжу.

Плюх.

Грудь в воде.

Шарю по дну, вслепую.

Нашел.

Палка. Пальцы хватают ее так, словно без нее нельзя подняться вообще.

Конец палки упирается в дно. Тянусь на руках, подбирая колени под себя. Спина выпрямляется медленно — глина не отпускает.

Стою.

Под стопами жестко. Подошва. Кожаные сапоги почти утонули в жиже.

Шаг — и сразу в глазах белеет. Не светом, а пустотой, как когда резко встают после долгого сидения.

Вспышка.

Выстраивается порядок — как таблички на двери.

[Свет]

Область: душа

Связь: 3%

Путь: Зажженный

[Тьма]

Область: тело

Строй: 1%

Путь: Непоставленный

Надписи не висят в воздухе красивой магией. Они приходят внутри — как знание, которое всегда было, просто раньше не требовалось. И от этого становится хуже: знание не спрашивает согласия.

Вес уходит на палку, и плечо сразу ноет.

Шаг, второй — и под ногами проседает.

Выбираюсь на край канавы. Здесь наконец держит.

Рядом, в грязи, лежит плащ — темный, потертый, словно сброшенный в спешке. Местами его присыпало серым снегом.

Палку втыкаю в берег.

Поднимаю плащ.

Пальцы мнут ткань — мокрая, тяжелая, но отделяет кожу от липкого мира вокруг. Подношу складку к лицу — пахнет дымом и чужим потом. На губах остается соль — то ли от пота, то ли после долгого пути у моря. Моря здесь нет. Края ткани сведены и связаны в грубый узел.

Встряхиваю плащ.

Накидываю через голову. Узел держит.

Теплее не становится — пальцы тупеют, ноги тяжелеют.

Стоять нельзя.

Делаю шаг.

Чавк.

Еще один шаг — вдоль канавы. Земля вязкая, как тесто. Палка в руке — костыль.

Чавк.

С каждым шагом туман уступает. Из него показываются дома с низкими крышами — над ними поднимается тонкая нить дыма, и сразу теряется.

— Эй… ты… — голос сбоку, тонкий, мальчишеский, но уже с привычной наглостью, как будто мир обязан замереть по его слову.

Фигура выныривает из тумана и перегораживает путь. Рыжий, худой, в длинной, слишком большой для него одежде, перетянутой веревкой. Волосы торчат, как сухая солома. Щеки грязные, нос красный от холода, глаза цепкие.

— Тебя ищут, — говорит сразу, не здороваясь, почти на одном дыхании. — Прямо сейчас. По большой дороге. Люди… такие… ну… с палками. Длиннее твоей.

Пальцы на палке сжимаются крепче, чем нужно. Ложь чувствуется интонацией: паузы не там, где они нужны, и слова, которые ищут продолжение.

— Точно?

Голос выходит ниже, чем ожидалось. Чужой голос.

Мальчишка моргает. На секунду у него исчезает наглость — остается только голодная осторожность, как у щенка, которого уже били. Он тут же подхватывает другую версию:

— Волки тут. В тумане. Прямо в канаве волки водятся. Могли сожрать, да не успели.

Слова бегут, как мыши, и в каждом — попытка нащупать слабое место.

Палка чуть поднимается, без угрозы, — просто отметка расстояния.

— Имя.

— Рыжик, — выпаливает. — Так зовут. Все так зовут.

Пауза тянется.

— Что впереди?

— Хутор, — Рыжик делает широкий жест, будто сам этот хутор построил. — Кривые Лозы. Только туда лучше не… там староста злой, там бабки глазливые, там…

Голос обрывается, потому что палка ударяется о камень у его ног, и звук получается резким.

— Ведешь.

Слово короткое, без украшений. Рыжик прикусывает губу, быстро оценивая, насколько страшно спорить.

— А платить чем? — спрашивает тише.

Платить нечем.

Под ребрами тянет пустотой.

— Дорога. Быстро.

Рыжик фыркает, но разворачивается, делая вид, что это он решает. Идет первым, ступая по кромке канавы — по пятнам травы, избегая грязи.

Ведет к колодцу — от него хутор собирается.

Останавливаемся.

Круг из камня слизкий. Веревка переброшена через брус, на брусе вбит крюк, на крюке висит железное, вмятое ведро — едва слышно звякает на ветру.

— Воды хочешь? — спрашивает тихо, без наглости.

Голод отзывается в животе урчанием. Воды хочется так, что зубы сводит.

Палку прислоняю к камню колодца.

Руки берутся за веревку — мокрая, скользит по брусу, но ладонь не срывается.

Снимаю с крюка ведро — оно опускается с неприятным скрежетом, будто колодец ворчит.

Рыжик вертится рядом, слишком близко. Опирается ладонями на каменный круг — пальцы красные, потрескавшиеся.

— Не так, дай, — бурчит он и тянется к веревке.

Он перехватывает хват. Я отпускаю.

Ведро уходит вниз — резко, с рывком.

— Ай! — вскрикивает Рыжик.

Перехватываю обратно.

Поздно — веревка уже сделала свое: у Рыжика ладонь разошлась. Кровь выступает — густая, темная. Он пытается спрятать ладонь за спину — слишком быстро, по-детски, но пальцы дрожат. Капля падает на камень колодца, расплываясь, как маленькое пятно стыда.

Вытягиваю ведро. Цепляю за крюк. Вода плещется в ведре.

Тело реагирует быстрее слов. Хватаю его запястье, тяну руку обратно, разворачиваю ладонь вверх и большими пальцами прижимаю края пореза. Кровь теплая — и от этого становится страшно: слишком много тепла для такого холодного утра.

— Не трогай! — рычит он. — Не надо. Не надо…

Он дергается, пытаясь вырваться. Выворачивает плечо — будто боль мелочь, лишь бы не держали.

Пальцы держат крепко, не жестко — как пойманную рыбу.

Кровь идет дальше.

Внутри щелкает что-то простое, как спичка в темноте.

В пальцах коротко вспыхивает свет, будто кто-то ладонью закрыл свечу от ветра. Тепло проходит через пальцы. Кровь под ними словно упирается, и воздух вокруг пореза становится чуть плотнее — как вода перед тем, как схватиться тонким льдом.

Вспышка.

Искра — применено.

Рыжик замирает. Глаза расширяются. Дыхание сбивается.

Надпись меняется.

[Свет]

Область: душа

Связь: 3% → 4%

Путь: Зажженный

Активные навыки: Искра

Кровь останавливается не сразу, но быстро, будто ее кто-то уговорил.

Большие пальцы разжимаются.

Края пореза стягиваются тонкой линией; на коже остается едва заметный след — будто по этой линии провели теплой иглой.

Рыжик выдергивает руку, отскакивая на шаг, и смотрит так, как смотрят перед ударом.

— Ты… кто… — слова ломаются. — Ты… светлый?

Пальцы сжимаются в кулак, пряча собственное тепло.

Ничего не отвечаю.

Оборачиваюсь к колодцу, делаю шаг и снимаю ведро с крюка.

Отступаю в сторону. Смываю с кожи кровь и грязь — быстро, не заботясь. Наклоняю ведро и пью. Холод режет пальцы, вода глоток за глотком входит внутрь, и живот болезненно сжимается, как будто давно не получал даже такого.

Цепляю ведро обратно за крюк. Остатки воды тихо плещутся.

Рыжик стоит на месте, мнется. Слова даются ему тяжело.

— Если скажу старосте… — начинает и обрывает фразу.

Пауза тянется. Со стороны хутора лениво тявкает собака, тут же замолкает.

— Не говори.

Слова выходят тихо, но жестко.

Рыжик кивает слишком резко.

— Ладно, — шепчет. — Ладно. Только… там… если увидят… тебя не пустят. Или пустят, а потом…

Он не договаривает, но в голове уже есть картинка: толпа, веревка, костер.

Плащ на плечах тяжелеет, будто впитывает будущие последствия. Палка в руке снова становится опорой.

Рыжик делает шаг ближе, осторожно, как к собаке, которая может укусить, но пока не укусила.

— Пойдем возле той избы, — говорит он быстро и указывает пальцем на крышу, едва видную в тумане. — Там легче пройти. Там бабка слепая, но слух у нее… как у ворона. Тише надо.

Шаг в сторону хутора дается тяжело, хотя силы вроде есть.

Где-то под кожей остается легкое жжение — не от холода.