Светлый Путь

Я открыла глаза, прислушиваясь к себе. Снилось что-то суматошное, яркое и эмоциональное. Но с каждым мигом детали все больше ускользали, как вода протекали сквозь пальцы. Единственное, что задержалось в памяти дольше всего – темноволосый мужчина с выразительным, интересным лицом и темными, горящими угольями-глазами. Как его звали? Это почему-то интересовало больше всего.

Я оглядела небольшой закуток, в котором лежала. Глаза сначала уткнулись в широкие, выровненные, вытертые до блеска бревна с одного бока от моей узкой кровати и светлую льняную шторку с красной вышивкой по краю с другого. От неловкого движения затошнило, мышцы заныли, как сведенные судорогой. Я застонала, снова откидываясь на кровати. Из-за шторы пробивался яркий свет, его недоставало в моем закутке, но белый бок печи у меня в ногах я смогла узнать.

Я еще раз попыталась потянуться к сну, но он утек окончательно, и мужчина тоже канул в туман забытья. И почему мне это казалось таким важным?

Я потерла лицо и принялась медленно вставать. Мышцы подрагивали, тошнота подступала к горлу, в глазах темнело, а когда я отодвинула штору и встала на ноги, в голове неприятно зазвенело, в виски вкрутилась резкая неприятная боль. Я замерла, стараясь отдышаться, отодвинула занавеску. По глазам резанули яркие солнечные лучи, заглядывавшие в окна. На полу разноцветными гусеницами лежали пестрые, длинные, вязаные ковры.

– Ужо встала? – раздался тихий и приятный женский голос от порога.

Я прищурила один глаз, борясь с болью, и смогла рассмотреть округлую женщину средних лет с добрыми, светлыми глазами, от которых разбегались тонкие морщинки-лучики. На ней был простой серый сарафан со светлой рубахой, но какой тонкой, изящной вышивкой он был украшен! Я даже протянула руку, когда женщина подошла ближе, но коснуться не решилась. От узоров ощущалась немалая обережная сила. Я и близко ничего подобного делать не умела, да и кто в наше время умеет? У ведьм и дар уже больше номинальный, так погадать, да глаза отвести, ну, может, еще несколько заговоров у каждой было в рукаве. А здесь я всей кожей ощущала необыкновенное величие той силы, что могла влиять на судьбу.

– На, испей, – протянула мне женщина глиняную кружку с водой.

Ради этого я и вставала. По иссохшему горлу потекла такая желанная, сладкая и прохладная водица. В голове прояснялось.

– Я ужо и на стол накрыла, пойдем, – сказала женщина, провожая меня из большой светлой комнаты, в которой я проснулась, в ту, что поменьше.

Здесь и находилась огромная печь, чей бок вместо стены грел жилое помещение. У окна притулился небольшой стол, уставленный блинами, плошками со сметаной, медом и свежими ягодами. Посреди стоял большой кувшин с молоком. Запах земляники и блинов чарующе плыл по воздуху.

– Садись, подъедай, – кинула на стол женщина. – Тебе силы еще понадобятся.

– А как вас зовут? – решила я познакомиться.

– Настасья я, знахарка, – налила знахарка мне молока в кружку. – А твое имя как?

– Александра, – на автомате ответила и задумалась, а что, кроме имени я вообще о себе помню, и был ли тот забытый сон сном?

– Имя какое чудное, – покачала головой Настасья, – Нездешнее. Ну да не мое дело. Я живу тут скромно и каждого путника должна приветить, да подсобить, чем надо. За то и посылаются нам силы и благодать.

Я удивленно моргнула и решила уточнить:

– Я – путница?

– А мне почем знать? – пожала плечами Настасья. – Это ты уже сама решай. Ты сил набирайся, а я пойду чего в дорогу соберу.

– А чем мне вам отплатить? – крикнула я уже в спину знахарки.

Та только махнула рукой.

– Отплатишь тому, кому сама помогать станешь, за иное сила на светлом пути не дается.

Я замерла, пытаясь осмыслить ее слова. Путница, светлый путь… Я не помню, откуда я взялась, но во мне просыпалось любопытство. Если простая знахарка может сотворить такую чудесную вышивку, то мне хотелось узнать, куда меня заведет эта дорога, потребность в которой будто начинала зудеть под кожей.

Пока я доедала, Настасья вернулась с холщовой сумкой.

– Ты совсем без ничего явилась, – сочувственно сказала знахарка, показывая мне маленькие деревянные пяльцы с натянутым на них кусочком белой ткани. – Я тебе там положила и сменную одежду, и еды немного собрала в дорогу, но главное это. Пяльцы тебе не для развлечения. Используй только по крайней необходимости и с умом.

Я взяла легонькую, неожиданно согревшую пальцы, вещицу. Сверху лег маленький моточек красной нити и, сверкнувшая холодным светом, черная игла.

– Нить сама Макошь дала, а игла… – Настасья замолчала, – Сама разберешься.

Иглы почему-то было страшно касаться, но я усилием воли взяла ее руку. На миг мне показалось, что она пудовая, после ощущение пропало. Но суеверный страх перед иглой остался, будто уколоться ей было равно смерти.

Настасья показала мне специальное отверстие в пяльцах, куда можно было спрятать страшный артефакт, чтобы не потерять, а после дала еще кусок льна, завернуть необычные подарки.

Настасья сразу меня не отправила на все четыре стороны. Отвела в остывающую баню, чтобы сполоснуться перед дорогой, дала сарафан вроде своего.

– А что значит эта вышивка? – с благоговением я провела рукой по узору, вившемуся по горловине.

– На удачу в дороге, – улыбнулась Настасья. – Я сюда вкладываю благословения для путников.

– Чудной свой наряд тоже забери, только лучше не надевай, не поймут у нас такого, – протянула она мне мои чистые джинсы и футболку.

На пороге меня ждали кроссовки. В голове на секунду мелькнуло воспоминание, как моя нога в этом кроссовке шагает в черную машину. Мелькнуло и пропало. Я замерла, пытаясь нащупать едва заметную нить. Казалось, потяни за нее, и память вернется…

– Ну и в путь-дорожку, – мягкий голос Настасьи отогнал мутные образы. – Пусть Боги будут к тебе милостивы!