Свидание из прошлого века

Мария не шла — блуждала.

Шла не столько от дождя, сколько от самой себя. Мысли липли к подошвам, как осенние листья к ботинкам — не давали ни идти, ни остановиться. Всё внутри было вязким, тяжёлым, как промокшее пальто.

Небо низко висело над городом, серое и уставшее, как старое одеяло. Ветер кусал щёки. Улицы казались вымершими. Тишина была до боли знакомой — такой же, как одиночество.

Когда порыв ветра вывернул зонт наизнанку, Мария лишь усмехнулась.

Конечно. А как иначе.

Она шла, почти не глядя по сторонам — и вдруг что-то зацепило взгляд. Не свет, не звук, а будто чьё-то тихое «сюда».

Старая вывеска. Потемневшее дерево. Стертые буквы:

«Антиквариат» — как имя, стёртое временем, но всё ещё живое.

Внутри пахло пылью, книжной бумагой и чем-то пряным — то ли гвоздикой, то ли корицей. Запах детства, которое прятали на верхней полке. Воздух был густой, почти вязкий — его не вдыхали, а чувствовали кожей. Казалось, сам воздух помнил.

А тишина шептала:

«Осторожно… ты входишь в чью-то память.»

Кот спал на прилавке, свернувшись клубком. Рыжий, мохнатый, и как будто не отсюда. Продавца не было. Никого не было. Или были — но давно.

Мария двигалась медленно, почти неслышно, как во сне. Полки — как страницы прошлого: потёртые шкатулки, вязанные салфетки, фарфоровые фигурки с выцветшими лицами.

Здесь ничего не продавалось. Всё здесь — хранилось.

На витрине лежал кулон. Маленький. Овальный. На тонкой цепочке, как серебряная паутинка. Внутри — пожелтевшая фотография женщины в вуали. Её взгляд был странно живой.

Словно она знала Марию. Знала её имя, её дыхание, её голос — задолго до неё самой.

— Можно примерить?.. — выдохнула она, будто боясь спугнуть.

В ответ — только мурлыканье кота, ленивое и доброе.

Она дотронулась до кулона, застегнула его на шее — и в ту же секунду что-то дрогнуло.

Свет в лавке замигал, как пламя свечи на сквозняке.

Кружение. Секунда, в которой всё рассыпалось.

И — темнота.

Когда она открыла глаза — город исчез.

Асфальт под ногами стал булыжником. Неон сменился тусклым светом газовых фонарей. Машины — на экипажи, и улицы зазвенели кольцами колёс.

Антикварной лавки больше не было. На её месте — кондитерская с витриной, полной карамелек и марципановых роз.

Мария оглянулась, прижимая к себе пальто.

— Господи… — прошептала. — Что это?..

— Анна?

Она вздрогнула.

Обернулась.

Перед ней стоял мужчина — лет тридцати, может, чуть старше. Высокий. В военной форме, аккуратной до пуговицы. Глаза — светло-голубые, такие, что сердце вздрогнуло.

Словно она уже видела их. Любила. Просто забыла.

— Прости… я… опоздала, — слова сорвались с губ сами. Она не понимала, почему сказала это. Но это было правильно. Естественно. Как вдох.

Он улыбнулся — той улыбкой, которой улыбаются только тем, кого ждали.

— Я знал, что ты вернёшься. Как тогда, перед отправкой. Ты — та же. Даже кулон на месте.

Она машинально коснулась шеи. Кулон был.

— Николай… — имя вырвалось прежде мысли. Стало правдой.

Он протянул руку.

— Пойдём. У нас мало времени.

Они шли по набережной. Ветер пах сеном и керосином. Каменная мостовая блестела от дождя.

Старый трамвай проплыл мимо, звеня, как сказка. Фонари дрожали в лужах, как жёлтые цветы на воде.

Он говорил тихо, почти шепотом, как будто слова были хрупкими. Как будто громкий звук мог разрушить их.

— Я приходил сюда каждый год. В один и тот же день. Ждал. Пытался забыть. Не мог. Думал — вдруг ты появишься? И вот — ты здесь. Только другая.

— Я не Анна. Меня зовут Мария. Я не знаю, как…

Он не удивился.

Только посмотрел — долго. Мягко. Так смотрят на человека, который говорит то, что ты уже слышал во сне.

— Значит, ты вернулась. Иной.

— Вернулась?.. — переспросила она, но внутри уже знала: да.

Они остановились под фонарём. Свет лежал на его лице, как нежная прощальная рука. Лицо было уставшим. Родным.

— Ты исчезла четыре года назад. Просто исчезла. Я винил войну. Судьбу. Себя.

А потом пришло письмо. Без слов. Только кулон. И запах лаванды.

Каждый год — в один и тот же день. Всё тот же запах. Всё та же тишина.

— Я не писала… Я не знала… — голос дрожал, как мокрая ветка.

— Может, это была не ты. А сам кулон. Или что-то большее. Память. Я подарил его тебе — он должен был защищать. Он ушёл вместе с тобой.

Сердце билось не в груди, а где-то в ушах, в горле, в пальцах.

Это не могло быть выдумкой — и не могло быть сном.

— Я просыпалась — и плакала. Не зная почему. Видела реку. Яблони. Платье из тонкого шёлка. И… твои глаза. Твои руки. Как песня, которую забыли.

— А я слышал твой голос. В ветре. В листьях. Он звал меня. Словно издалека.

Он взял её за руку.

— У тебя остался шрам. Вот здесь. От розы. Ты укололась — и засмеялась.

Она посмотрела — и он был. Маленький. Почти незаметный. Но был.

— Это безумие…

— Это — шанс. Один. Последний.

Они прошли мимо афиш с актрисами, мимо мальчишки с бидоном кваса.

Он купил ей ирис — такой, как в детстве.

Она разворачивала фантик — и всё внутри дрожало: руки, сердце, душа. Будто всё в ней было сделано из стекла.

— А если я действительно Анна?.. Почему я тебя не помню?

— Может, чтобы ты могла выбрать. Снова.

— Что?

Он не ответил.

Только поправил ей прядь волос. Легко. Как делают только свои.

Пальцы были прохладными. Как память.

В парке играла шарманка. Старики на скамейке держались за руки.

Она смотрела на них — и знала: это могла быть их жизнь. Если бы они родились в одно время.

— Это закончится, — прошептала она.

— Да. Но я бы выбрал этот вечер. Снова. И снова.

— Я боюсь. Не хочу забыть тебя.

— Если уйдёшь — я останусь. В памяти.

Если останешься — исчезнешь. Этот мир тебя не примет. Как и я — в твоём.

— А если не вернусь?

— Ты перестанешь быть собой.

— А ты?

— Я давно уже — только тень. Живущая ради этой встречи.

Она поцеловала его. Медленно.

Так, как целуют только в последний раз.

Поцелуй, в котором были годы. Жизни. Молчание после слова «навсегда».

Когда она открыла глаза — снова была в лавке.

Дождь стучал по стеклу. Кот спал.

Кулона не было.

На витрине — старая фотография.

Женщина в вуали целует офицера у реки.

Подпись под стеклом:

«Анна и Николай. 1912»