Свидетели эпох

Гатьск не понравился Ире Жихаревой сразу. Всякий раз, когда они с мужем приезжали навестить свекровь, город повергал её в почти религиозный трепет, но не тот, что охватывает прихожанина в храме – смесь кротости и сдержанного восторга. Нет, здесь было чувство иного рода: гнетущее, словно ты пред ликом создания столь огромного, что глаз не способен объять, а разум вместить. Невероятная голова его теряется в слезливых облаках, прогорклой кашей размазанных по небу, но оно тебя видит. Ты пред ним как на ладони.

В это место, худшее из возможных, и решил вернуться Стас, когда его матери понадобился уход. Три часа поездки Ира бодрилась, но, завидев дорожный указатель – белую царапину на линялом холсте пространства, – она всей душой пожелала, чтобы муж развернул «Хонду Пилот» и газанул обратно в Екатеринбург. Их семье в Гатьске не место. Ваське в Гатьске не место. Тут хорошо сходить с ума, но не жить.

«Просто октябрь, – объяснил Стас. – В октябре везде кисло. Весной – совсем другое дело. Всё в цвету. Ты увидишь»

«Я не дотяну до весны», – с тоской подумала Ира.

Она дотянула, но и в марте Гатьск не стал краше. Город по-прежнему напоминал заросшую блеклыми надгробьями панелек трясину, над которой ворочался и сопел туман. Необычно ранняя весна всосала земляными губами заскорузлый снег, и из-под снега показались истуканы.

Так она окрестила деревянные скульптуры персонажей детских сказок. В Гатьске их было как червей на трупе. Один взгляд на выпирающих из хмари мультяшных созданий рождал ощущение, будто ты угодил ладонью в нечто осклизлое, стухшее и могильно-холодное. Истуканы казались не просто старыми – древними. Возможно, они уже были древними, когда какой-то безумец из мэрии распорядился вколотить их в городской суглинок. Или же истуканов выдавило из почвы, как слежавшийся гной из чирея. Проросли, точно грибы, одним ненастным утром, и ни у кого не поднялась рука выкорчевать уродство. Ира и такому бы не удивилась.

Не обделили истуканы присутствием и площадку детского садика «Лютик», в который Ира водила Ваську. Работа фрилансера позволяла сидеть с дочерью дома, но Стас настоял на садике: «У тебя вечно дедлайны, а Василисе нужна компания». Ира действительно хваталась за разные заказы, от ретуши фото и рерайта до составления договоров, и доводы мужа прозвучали убедительно. Он умел найти правильные слова. Ира обычно соглашалась – хотя порой жалела, что поддалась. Согласилась на переезд, согласилась и на садик.

«Лютик» находился всего в квартале от «панельки», где семья сняла квартиру. В Гатьске вообще всё было рядом. Свекровь, Нинель Зиновьевна, жила в «брежневке» напротив их нового дома. Очень удобно для ухода, объяснял Стас. Ире же при мысли о такой близости делалось тесно. Словно свекровь заглядывала в окна их квартиры из своих, вечно затемнённых. На восьмом десятке свекровь маялась всеми хворями, присущими возрасту – давление, варикоз, тугоухость, ишиас и прочее подобное. Вдобавок Ира подозревала у неё начальную стадию деменции. Свекровь была, что называется, с чудинкой. Однажды Ира случайно наткнулась в её шкафу на кипу детской одежды, оставшейся с советских времён. Порой свекровь несла околесицу. Стас, единственный сын Нинель Зиновьевны, отчего-то наотрез отказывался сообщать о тревожащих симптомах врачу. Отказался он и от сиделки: «Как я доверю мать чужим?». Нинель Зиновьевна днями напролёт лежала на тахте и заедала бесчисленные телепрограммы сушками или пряниками. Ира втайне называла её НЗ. «Вы поладите», – обещал Ире муж.

Он ошибся. Неприязнь к городу Ира невольно распространила и на свекровь. Казалось невозможным полюбить ни город, где небо напоминало половую тряпку, ни его обитателей. Здесь даже Стас изменился: сбрил бороду, и Ира не могла развидеть его скошенный подбородок. За полгода в Гатьске она встречала солнце только в детском саду. Нарисованное.

Похожее на раздавленный апельсин, оно украшало стену в холле, где родители встречали отпрысков. Под косматым светилом между рядами шкафчиков для переодевания кружили детей в хороводе мультяшные герои. Мультяшки были вдвое выше нарисованных деток, и сразу делалось ясно, кто в хороводе главный. Высоко, будто в канкане, вскидывал ноги Кот Леопольд. Его голова казалась сплющенной, улыбка – лукавой. Словно под болтовню о дружбе Лео замышлял уволочь детишек за гаражи. Попугай Кеша пучил свои и без того огромные глаза – вот-вот выскочат и повиснут на нервах по обеим сторонам крючковатого клюва. Он чересчур рьяно тянул в пляс малышку с бантиками и выглядывающими из-под платьица трусиками, словно намеревался выдрать ей руку. На другом крыле Кеши повис конопатый мальчик, взирающий на монструозную птицу с гримасой, которую художник, видимо, хотел выдать за улыбку. Непотребно выплясывал Айболит, а из его заднего кармана торчал огромный шприц с чем-то зелёным. Рисунок выглядел так, будто над ним работал Эдвард Мунк сразу после завершения «Крика». Всякий раз, когда Ире попадался на глаза этот приторно-весёлый хоровод, она задавалась вопросом: почему такую жуть до сих пор не закрасили?

Вот и в тот ранний мартовский вечер, дожидаясь Ваську, Ира гадала, сколько детсадовцев писается по ночам, наглядевшись на мультяшный шабаш. Копанию в холле ей составляли двое: субтильная молодая женщина с костистым лицом и насупленный старик с пигментными крапинками на куполе высоченного, до плеши, лба. Старик был прям, как жердь, и неприветлив, как гаишник на посту. Женщина ждала Ярика, Василисиного «жениха». Звали её Неля Гусева. Как звали старика, Ира не знала.

Наконец дверь игровой отворилась, впуская в холл воспитательницу. За воспитательницей выскочила Васька, а следом Ярик и пухлый мальчик по имени Гоша… кажется, Гоша. Внук старика.

Васька припустила к Ире, потрясая кулачком с зажатым в нём жёлто-красным.

– Мам, мам, мам! Мам, мы сегодня браслетики делали!

Ира присела, и Васька повисла у неё на шее. Ира обняла. От дочки пахло рисовой кашей.

– Красотень, – похвалила Ира.

– А у Ярика не получилось. Теперь его отругают, – сказала Васька, посерьёзнев.

– За такое не ругают. – Ира взглянула на дочкиного ухажёра. Стоящий перед Нелей Ярик и впрямь выглядел удручённым, а его мать – искренне раздосадованной. Поодаль старик трепал внуку вихры: Гоше браслет удался. На левой руке старика не было большого пальца. Ира попыталась успокоить Нелю:

– Мальчишкам браслеты плести незачем.

Неля лишь пуще насупилась. И чего это она, подумала Ира. Переживает за мелкую моторику?

– Иди, целуй Ярика, и давай одеваться, – сказала она Ваське.

– Он не заслужил, – осадила Неля. Ярик повесил голову.

– Ничего, ещё получится, – ободрила Васька. Неля послала ей вежливый кивок: «Мой кулёма не заслуживает снисхождения».

Под присмотром Иры Васька собралась, даже не спутав, как обычно, левый ботиночек с правым. Браслетик спрятала в карман пальтишка.

– Не наденешь?

Васька потрясла головой.

– Это бабушке. Она его оденет и поправится.

Услышав это, Неля просияла.

– Скажи Василисе «До свидания», – велела она Ярику, сражающемуся со шнурками.

– До свидания, – шмыгнул носом Ярик и услышал в ответ звонкое: «Пока!»

Воздух снаружи был сер и волгл. На решётке ограды повисли водяные капли. Изгибы литья напоминали извивающиеся щупальца спрута. Идущая к воротам Ира не могла отделаться от мысли, что они схватят её – или Ваську – и уволокут в мартовскую муть. Слева из сизой мороси выныривали угрюмые истуканы: деревянные фигуры героев сказок уродовали и без того гнетущий пейзаж. В ближайшей с трудом угадывался Крокодил Гена. Густо-коричневый, пахнущий баней, с бакенбардами бронзового мха, без рук, но с бороздами на груди, изображающими гармошку. Узкое рыло, пронзающее туман, походило на гигантскую прищепку. Небрежно проковырянные в дереве глаза пристально следили за пришельцами, что дерзнули вторгнуться в этот мир разлагающихся чудес. Ире стало неуютно, как в переполненном лифте. Даже беззаботно семенящая впереди Васька замедлила шаг.

За воротами былая беспечность так к ней и не вернулась. Ира взяла дочь за руку. Васька шла, о чём-то задумавшись. Ира знала – в такие минуты из неё слова не вытянешь.

– Ма. – Васька наконец оторвалась от созерцания ноздреватой грязи под ногами. – Бабушка ведь правда поправится?

Ира замялась. Летом Васька спросила её, откуда берутся дети. После переезда в Гатьск она уже допытывалась у матери, что такое смерть («Какой город, такие и вопросы», – подумала тогда Ира). Она отвечала честно, убеждённая, что детям нельзя врать. Сейчас же Ира растерялась. Она не считала свекровь такой уж больной, чтобы ей требовался уход родственников… но в воскресенье НЗ исполнялось семьдесят пять, и часики отпущенного свекрови времени тикали быстрее и громче. Уже не десятилетия, а годы до неизбежного конца – и эти годы всё короче.

– Понимаешь, Вась. – Слова давались трудно. – Бабушке уже много лет. Чем дольше человек живёт, тем больше у него болячек и тем сложнее их лечить…

– Я знаю, что у неё за болезнь. – Васька запрокинула голову сильнее. Её лицо было серьёзным. Нет, уточнила Ира про себя: решительным. – Она называется «старость».

– Да, котик, – вздохнула Ира. – И от неё пока не придумали лекарства.

– Любую болезнь можно вылечить, – по-взрослому отрезала Васька. Ощутив подступающие слёзы, Ира заставила себя улыбнуться. Её мать умерла от рака поджелудочной, а незадолго до знакомства Иры со Стасом разрыв брюшной аорты унёс жизнь отца.

– Это не всегда так, – ответила она. – Есть болезни, которые нельзя победить.

– А будет, как не всегда! – заявила Васька и опять уткнулась взглядом под ноги. Молчала до самого дома.

***

– Если есть с ножа, приснится дурной сон, – назидательно прокомментировала свекровь.

Ира отложила нож. Есть окончательно расхотелось. На тарелке скучал едва начатый кусок мяса по-французски, сухой, точно сосновая кора, покрытый запёкшимся до рыжей пластмассовости сыром. Чтобы смыть вкус, Ира пригубила из фужера кислое шампанское. В синем углу бормотал, как колдун, телевизор. На календаре было двадцать четвёртое марта – день рождения НЗ.

– В холодец, – наставляла виновница торжества, – следует при варке добавлять чайную ложку чабреца, измолотого в ступке. Тогда блюдо обретёт лёгкое летнее послевкусие. Репу, когда вымачиваешь, хорошо добавлять в воду сок половинки лимона. Так она будет нежнее.

Ира не готовила ни холодец, ни репу – как не гладила по совету свекрови носки и не выходила за порог с правой ноги. Чем дольше говорила НЗ, тем сильнее немело в напряжении Ирино лицо и крепла мигрень. А говорила НЗ постоянно.

Свекровь полулежала на тахте, напоминая выброшенного на берег старого моржа, который слишком обессилел, чтобы уползти обратно. Крошила вилкой и кусок за куском закидывала в сливовые губы пресловутый холодец – костяное желе мышиного цвета с вкраплениями перцовых горошин, похожих на рачьи глаза. Рассасывала яство во рту. Во главе стола, округлый и довольный, сопел Стас. Он почтительно улыбался, даже когда жевал. Ира сидела напротив. Их разделяла ваза с хризантемами. Васька пристроилась у свекрови под боком. Советы НЗ вызывали у неё неподдельный интерес.

– Я поговорила с нужными людьми, – перескочила свекровь на любимую тему, – и выхлопотала Ирочке место на стекольной фабрике. В понедельник надо подойти к Валерию Михеевичу. Я дам телефон.

– У меня есть источник заработка, – произнесла Ира ровным тоном.

– Речь о нормальной работе, – уточнила НЗ. – Вот как Стасик в бюро. Валерий Михеевич мой давний друг. В накладе не будет. Если вы хотите завести второго ребёнка, работа необходима.

Ира бросила на Стаса быстрый взгляд: успел наболтать? Стас не отрывался от НЗ. Его лунатическая улыбка плавала в цветах. Ира потёрла висок. Мигрень разгоралась, как спираль в лампе.

К счастью, НЗ переключилась на внучку:

– Васенька, как ты зубасто кушаешь! А в садике вкусно кормят?

– Фу! – сморщилась Васька. На столом виднелась только её головёнка.

– Попробуй моё заливное. – НЗ плюхнула на Васькину тарелку ломоть затхло пахнущего студня. Пощекотала внучку за плечи с каким-то неродственным сладострастием. Васька захихикала. Ира ощутила укол ревности. После переезда Васька проводила с НЗ неоправданно много времени. Но не было ли в том, подумала Ира, и её вины?

– А браслетик какой сплела! – нахваливала НЗ. – Красавица! Вылитая я в детстве!

Ира едва не фыркнула в фужер. У НЗ ряха плоская, как диск для талии, курносая и губы бантиком. А у Васьки личико худенькое, черты изящные, и губы она часто поджимает, будто в раздумьях. Ира поспешила затушить смешок шампанским. Глоток принёс не краткое облегчение, а изжогу. Цветы в вазе источали невыносимо горький, как слёзы, аромат.

– Скажи бабушке тост, – велел Стас из-за букета. – Давай, как репетировали.

Васька вскарабкалась на диванную подушку в полный рост. НЗ придержала её ладонью за попку, и Ира снова увидела вожделение в нарочито невинном жесте. Увиденное наложилось на воспоминание об обращённом на фигурку ребёнка блудливом взгляде кота Леопольда, нарисованного на стене детского сада.

«…в меру своей испорченности», – прозвучал в её голове обрывок фразы.

– Дорогая любимая бабушка! – усердно завела Васька. – В твоё деньрождение я желаю тебе самого наилучшего и, прежде всего, ОГРОМНОГО здоровья и исцеления!

«Исцеление», – подумала Ира. – Вот уж слово не из лексикона шестилетки»

Васька обняла НЗ, та сграбастала внучку, вмяла в валуны дряблой плоти, и на миг Ира ощутила необъяснимый ужас. НЗ больше не казалась абьюзером. Теперь она напоминала голодную ведьму, наощупь определяющую, достаточно ли откормлена жертва.

– Вась, не стой с ногами на диване, – вырвалось у Иры. Васька озадаченно оглянулась на мать:

– А дома можно.

– Дома можно, а в гостях некрасиво, – сказала Ира холоднее, чем ей бы хотелось. Васька поджала губы.

– Здесь все свои, – возразила НЗ. – Деток надлежит баловать. Не дано знать, какие испытания уготовит им жизнь. Да и тахта старая, хоть и не такая, как я.

– И всё же.

– Ирк, прекращай, – встрял Стас. – На ровном месте…

– Ничего страшного, Васенька. – Свекровь усадила внучку на подушку. – Просто у мамы красные дни.

– Красные дни?! – вскинулась Васька. – Это как?

– Это когда у взрослых тёть раз в месяц портится настроение.

– У мамы, – серьёзно произнесла Васька, – красные дни чаще, чем раз в месяц.

НЗ расхохоталась: квох-квох-квох!

Ира прежде не слышала, чтобы так называли ПМС. До её «красных дней» оставалось две недели. И раздражение, которое усиливалось с началом цикла, в сравнение не шло с нахлынувшей на неё сейчас злостью. Но на дне этого ревущего озера злобы скрывался всё тот же затаённый страх.

– И правда, голова трещит, – сказала она.

– Пойди сыщи нынче здорового, – подхватила НЗ. – А уж кто из больших городов, те вообще. Энергетика там худая. Я, Ирочка, когда Стасик к тебе свататься собрался, так ему и говорила. Болеют в больших городах, нелёгкий крест примешь. Ну он своенравный у меня, весь в отца, эх!

– Спасибо вашему сыну за оказанную мне честь. – Ира решительно встала из-за стола. Стул скрипнул ножками по серому паркету. – И вам, Нинель Зиновьевна, за ужин. Пойду пройдусь. На воздухе полегчает. Ещё раз, с днём рождения.

– Ир, кончай, – надулся Стас. – Часок потерпи, и вместе пойдём.

– Пусть, пусть, – осадила НЗ. – Боль терпеть нечего. От головы хорошо помогает такой способ: надо десять раз вдохнуть изо всех сил…

Ира не слушала. Долго шарила вокруг в поисках сумочки, пока не вспомнила, что оставила её в прихожей.

Стас попёрся провожать.

– Ты ведёшь себя некрасиво, – шёпотом выговаривал он путающейся в рукавах пальто Ире. – Очень некрасиво себя ведёшь.

– Не повезло тебе, Стасик, – огрызнулась она, глядя мимо мужа. – Надо было искать жену из местных.

– Накрути-ила. – Стас потянулся помочь, но Ира совладала с пальто и принялась застёгивать пуговицы. Из зала доносились голоса.

– Всё переврали, внучка, – втолковывала НЗ. Они смотрели какую-то историческую передачу. – Никакие итальянцы Петербург не строили. Только русским мастерам было под силу возвести Исаакиевский собор, потому что меряли они всё локтями. Локоть – это особая мера, вибрационная. А позже пришли англичане и навязали вместо локтя эти свои метры. Метр разрушает всякую энергетику. Ничего путного с ним не возведёшь.

– Ты так много знаешь! – тихо восхитилась Васька.

– Живу давно, куколка.

– А когда начнётся праздник, ты правда выздоровеешь?

– Тщ-щ! – шикнула НЗ. – Это секрет. Болтать ни-ни: не сбудется.

«Чёрти чем морочит Ваське голову!» – подумала Ира, выскакивая за дверь.

– Праздник какой-то, – ворчала она, огибая ряд гаражей, делящий двор на два равных ломтя. – Первое апреля, что ли?

Ира вышла на скользкую, будто покрытую водорослями, гравийную дорожку и заспешила к своему подъезду, то и дело оступаясь. Справа из пасмурной мути проступали силуэты деревянных выродков: Шапокляк, кот Матроскин, Бонифаций, ещё какие-то малоузнаваемые из-за тумана скульптурные выкидыши. Ира почти миновала детскую площадку, когда внезапный всполох ярких красок заставил её остановиться. Она сошла с тропинки, прищуриваясь: за последние полгода зрение заметно село. Стас говорил, всему виной работа за компьютером, но Ире порой казалось, что в лишённом солнца городе хорошее зрение притупляется за ненадобностью.

Всполох превратился в бисерное ожерелье, обвивающее шею Шапокляк. Зелёное чередовалось с лимонным, лимонное – с пурпурным. Ира приблизилась к деревянной старухе, но не настолько, чтобы очутиться в пределах досягаемости её скрюченной лапы. Это было глупо, она и сама понимала, и даже хихикнула, но тут же осеклась. Смешок вышел нервным и неуместным. Гримаса Шапокляк, которую резчик, возможно, рассчитывал выдать за ехидную улыбку, будто подначивала: «Ну, подойди. Спущу на тебя Лариску. Уж она-то выжрет тебе кишки и выпьет кровь, тупая сука!». Деревянная старуха смердела червивыми грибами.

Рядом с Шапокляк раскорячился Матроскин. Его шишковатое запястье украшал браслет – сиреневый с мандариновым. Кошачья башка напоминала сгнившую под дождями тыкву. Один глаз косил. Другой буравил Иру взором, огромный, как блюдце, и безумный. Пасть друга Дяди Фёдора была широко раскрыта, словно котяра давился собственным языком.

И снова – капля краски, дальше, там, где туман превращал очередного сказочного героя в нечто бесформенное. Ира неосознанно занесла ногу для следующего шага. Тут в её голове возникла картина: она бредёт от одной цветной искры к другой, от фигуры к фигуре, дальше и дальше, истуканы всё гротескнее, и вот уже ничего вокруг неё нет, куда ни глянь – сплошь безобразные химеры.

Ира ущипнула себя за мочку уха, чтобы стряхнуть морок. Истуканы не исчезли, но наваждение улетучилось. Стараясь не выказывать нервозность, Ира вернулась на дорожку и заторопилась к дому. Забила голову мыслями о недопитой бутылке красного полусладкого, оставшейся с Восьмого марта. Можно замутить глинтвейн – есть яблоко, корица, сахар… белый вместо тростникового, но сойдёт. Глинтвейн – вот то, что ей нужно от простуды, тумана и нелепых страхов.

* * *

– Больной урод! – твердил Стас. Пылко сопя, муж мерил кухню шагами. Его выбритая голова блестела от пота. – Гусев! Кто бы мог подумать! Больной урод… Не отпустило, малыш?

– Нормально. – Ира сидела за столом, пытаясь удержать ладонями тепло чашки. В чашке, как с недавних пор повелось, остывал глинтвейн. Сегодня без корицы и яблока. Их отсутствие она компенсировала лишней порцией вина.

– Ублюдок! В голове не укладывается… Точно в порядке?

Ему и не требовался ответ. Стас наконец плюхнулся на стул и плеснул себе из кувшина глинтвейна. Отхлебнул, закашлялся:

– Уф, ядрёно!

А Ира против воли мысленно вернулась к событиям дня и убедилась: нет, она определённо не в порядке. И будет в порядке нескоро.

Она разделалась со срочным заказом в три и решила забрать Ваську из садика пораньше. Знакомым до обрыдлости путём отправилась через вымершие дворы. О существовании людей напоминал лишь шелест автомобильных колёс, изредка доносящийся из-за домов. Воздух был напитан влагой – в таком пить не захочешь.

Гусева она встретила у «Лютика». Муж Нели выходил из ворот, таща за руку Ярика. Мальчик едва поспевал. Ира поздоровалась. Гусев буркнул под нос. Это был невзрачный мужчина без возраста, в очках, в зелёной куртке на размер-другой больше нужного. Имени его Ира не помнила. Гусев обогнул Иру по дуге и зашагал быстрее.

– Па! – чуть не падая, хныкнул Ярик.

Она обернулась вслед удаляющимся, чтобы вступиться за Ярика, и в этот момент в глубине двора раздался женский крик.

Как по сигналу, Гусев подхватил сына на руки и ринулся к стоящему неподалёку сливовому «Опелю Астре». Ира замерла с открытым ртом. Прижимая одной рукой Ярика, шаря другой в кармане, Гусев обежал «Опель». Ноги мальчика дёргались, сапожки скользили по отцовой куртке с визгливым скрипом, оставляя на ней запятые из грязи.

– Стой! – донёсся крик.

– Мама! – пискнул Ярик.

Гусев отыскал ключ и, распахнув дверцу водителя, закинул через неё сына на пассажирское сиденье. Влетел в салон сам, хлопнул дверцей и завёл мотор. Ярик метался за лобовым стеклом и беззвучно открывал рот, как рыба в замызганном аквариуме. Ира шагнула к «Опелю», но тот сдал назад, въехал на газон, утыканный ломкими хворостинами прошлогодних цветов, и принялся разворачиваться. Шины взбивали жирную грязь. Ира подумала, что «Опель» увязнет, но машинка вырвалась из плена земляных губ и попёрла по асфальтовой дорожке навстречу выбежавшей из хмари Неле. Неля не пыталась увернуться, а «Опель» – объехать её. Ира зажала рот, предвидя худшее.

Не сбавляя скорость, автомобиль задел Нелю правым бортом. Невероятно, но Неля не только не упала – она вцепилась в ручку «Опеля», точно заправский каскадёр. «Опель» поволок её в туман. С протяжным воем баньши Неля быстро-быстро отталкивалась от асфальта ногами, спотыкалась, стирала колени – но не отпускала. Один её ботинок слетел и остался на дорожке стоймя, как опухшая латинская L.

Вдалеке, на границе видимости, вспыхнули фары. «УАЗ Патриот», доселе дремавший у подъезда, преграждал «Опелю» выезд со двора. «Опель» заложил крутой вираж. Ноги женщины взмыли в воздух, и та часть сознания Иры, которая ещё не была скованна паникой, поняла: вот теперь Неля отцепится.

Так и вышло. Неля сорвалась с дверцы и шмякнулась на асфальт. Звук был слышен даже издалека. Сразу за ним последовал другой, от которого сердце Иры сжалось до размеров фасолины и подогнулись колени: резкий и сочный треск ломающихся костей. Обе ноги Нели угодили под заднее колесо «Опеля». «Опель» же, не тормозя, покатил обратно – к детскому саду. К Ире.

Она вжалась в ограду. Не доехав до неё пару жалких метров, машинка сделала очередной вираж и помчалась вдоль частокола прутьев к другому выходу со двора, пешеходному. Крапинки грязи щедро усеяли Ирино пальто. Заходясь лающим рёвом, по дорожке ползла Неля, как раненый солдат из фильма про войну. Её лицо с дырой рта было перемазано, шапочка слетела, волосы растрёпанной паклей прилипли к щекам. Ира со всей дури прикусила кожу между большим и указательным пальцами, но боли не ощутила – лишь солёное на языке.

Путь «Опеля» по бездорожью был недолог. Передние колёса ухнули в лужу, скрывающую яму. Шины с визгом взметнули облако брызг. Зажглись фары по бокам багажника – «Опель» попытался сдать назад. Тщетно – раскисшая земля держала намертво.

Дверца распахнулась, и из авто вывалился Гусев, прижимая к груди голосящего Ярика. Затравленно заозирался.

Со всего двора к ним сбегались люди. Из дверей детского сада выскочила воспитательница и в тапочках на босу ногу устремилась к воротам. За ней поспешал завхоз, размахивая лопатой. Неля ползла по-пластунски, выкашливая сиплые матюги. Двигатель «Опеля» фырчал, выхлопная труба выпёрдывала едкий газ. К окнам садика прилипли носами дети. Возможно, Васька была среди них.

Продолжая вертеть головой, Гусев пятился, пока не упёрся спиной в ограду. Он где-то посеял очки. Его розовые кроличьи глаза встретились с Ириными немигающими.

– Он вам не достанется, – сказал Гусев неожиданно отчётливо. – Будьте прокляты вы. Будь проклят ваш праздник.

Он развернулся к ограде. Перехватил извивающегося Ярика, будто для удобства, поднял повыше. Опустил руку ему на затылок, и Ира завизжала, раньше других поняв, что произойдёт. Завизжала так, что исчезли все прочие звуки.

Гусев насадил голову сына на заострённое навершие оградного прута. Кроша зубы, навершие вошло Ярику в рот, оттянуло щёку. Гусев запрокинул голову обезумевшего от ужаса и боли малыша, чтобы повторить попытку. Рот Ярика превратился в кровавое вопящее О. От прута к губам Ярика тянулась лента алой слюны. Ира хотела броситься к Гусеву и отбить Ярика, но ноги сковало льдом. Пах резануло, будто в мочевом пузыре застрял моток колючей проволоки.

Гусев преуспел со второй попытки. Ира как раз сделала паузу между воплями, чтобы услышать хруст, с которым прут вошёл в глазницу Ярика, и влажный трущийся звук, с которым навершие прошило мозг.

Она желала помешать. Бог свидетель, она желала!

Но вместо этого застыла, как одна из тех деревянных фигур, что безобразили двор детского сада, и орала до хрипоты. Её крики перекрывал вой Гусева, тискающего обмякшее на ограде тельце. Люди бежали к ним, бежали и всё не могли добежать – как в кошмарном сне.

– Он хотел и сам… – прошептала Ира, возвращаясь из страны дурных воспоминаний.

– А? – нахмурился Стас.

– Гусев, он… закинул голову над одним из этих штырей… И не смог. А потом его скрутили. Он не сопротивлялся.

– Лучше бы смог. – Стас скрежетнул зубами. – Насадил бы свой тухлый кочан, а сщас корми его за государственный счёт! Ну ничо. Дурняк ему обеспечен. Сто пудов!

Ира шмыгнула носом и отхлебнула остывший напиток. Глинтвейн казался безвкусным, как жёваная бумага.

– Стас. Гусев говорил про какой-то праздник. Я и раньше слышала. Что это за праздник?

Стас уткнулся носом в кружку. Пожал плечами.

– Кто его разберёт? У сумасшедших каждый день праздник.

– Так не знаешь?

– Без понятия. – Он отставил кружку. – А давай мы Ваську заберём от мамы завтра? А сами пошалим? Я знаю, как тебя успокоить. Начну с массажа пяточек. Буду пальчиками подниматься по ножке всё выше и выше, пока…

К её изумлению, вечер и впрямь кончился массажем – и тем, что за ним последовало. Однако Ира не успокоилась. Утомлённый Стас сопел подле, а она вспоминала пробирающий до дрожи хруст, с которым прут вошёл в глазницу Ярика. Ей казалось, что этот хруст звучит в её собственной голове.

***

Она была против присутствия Васьки на похоронах, даже немного поцапалась из-за этого со Стасом. Сошлись на том, что НЗ сводит Ваську на кладбище после церемонии. Вернулась девочка смурная и молчаливая. Ира напекла банановых кексов, и только после второго Васька подала голос:

– Ярик теперь на небе? Среди ангелов?

– Конечно! – охотно подхватила Ира, ненароком изменив принципу: не врать дочери. Сама Ира в загробный мир не верила, в ангелов тем более. Поэтому она сочла нужным добавить более, на её взгляд, правдоподобное: – Ярику уже не больно.

– Зато ему не покажут Благодатные просторы, – вздохнула Васька. – Так бабушка говорит.

– А это где? – насторожилась Ира. Сперва «красные дни», потом вот какие-то «просторы». И Стас ещё не верит, что у НЗ деменция!

– Там лучше, чем на небе. – Васька помусолила попку, оставшуюся от кекса, и отложила на блюдце. – Ведь всего шесть дней не дожил до пр!..

Васька осеклась, и Ира закончила за неё в уме: «До праздника». Под ложечкой засосало. Крапивным жаром обдало желудок. Кухонный телевизор бубнил: «…в районе продолжает сохраняться аномально тёплая погода относительно региона… на десять градусов выше климатической нормы… подобное явление наблюдается в Гатьске каждые восемнадцать лет, вызывая живой интерес у метеорологов…» Ира отложила тарелку, которую протирала салфеткой, взяла одеревенелой рукой пульт и оборвала диктора.

– Что, бусинка? – услышала она свой голос будто со стороны. Васька, маленькая упрямица, держала рот на замке, как заправский шпион. Ира сменила тактику: – Завтра в садик не идём! Останемся дома, купим мороженого и устроим марафон «Смешариков»

Васька дёрнула щекой.

– Дома не хочу. Хочу в кран… – Она запнулась на непривычном слове. – В крайвеческий музей. Верывановна обещала нас сводить в музей, но потом всё отменилось из… из-за…

Васька принялась всхлипывать. Ира обнимала её и гладила, но мысли её блуждали далеко – «в Благодатных просторах» – отчего она почувствовала себя манипуляторшей и вообще плохой матерью. «Шесть дней не дожил. Выходит, праздник тридцатого. В субботу».

Наутро они отправились в краеведческий музей. После четырёх остановок троллейбус выплюнул их на тротуар перед образчиком позднесоветской архитектуры, лоснящимся сырым мрамором под накрапывающим дождиком. Первый этаж и цоколь занимала библиотека, остальные два этажа были отведены под музейные диковины. У входа на стене проступали, точно не желающий упокоиться призрак, очертания ленинского профиля, оставшиеся от давно сколотого барельефа. По другую сторону свежий плакат зазывал на службу по контракту.

– Ты знаешь толк в развлечениях, – не сдержалась Ира, поднимаясь по выложенным щербатой плиткой ступеням.

Внутри оказалось так же уныло, как и снаружи. Ира без энтузиазма ходила от стенда к стенду. За стеклом разворачивалась история Гатьска со времён царя Гороха. Какие-то окаменелые гады, лягушки, зубы, черепки, костяные вилки, всякие палки-копалки и прочие говна мамонта – интересней только за стрелками часов наблюдать. А вот Ваське сокровищница пришлась по душе. Она бегала кругами и ухтыкала то заспиртованному таракану, то чучелу дятла, то глиняной свистульке. Из-за стены доносился ровный голос экскурсовода.

Они нагнали экскурсию в зале девятнадцатого – начала двадцатого века. Поджарая дама лет пятидесяти в очках с бутылочными донышками вместо стёкол рассказывала непривычно молчаливым школьникам:

– В одна тысяча девятьсот шестнадцатом году наш город посещал знаменитый детский писатель Самуил Яковлевич Маршак. Правда, тогда он ещё не стал детским писателем и пока публиковал переводы в журнале «Русская мысль». Но в нашем городе бытует легенда, что именно визит в Гатьск сподвиг Маршака начать писать книги для детей…

– А правда, что Самуил Маршак писал про наш город у себя в дневнике? – ворвалась в монолог Васька, и Ира поморщилась, отметив это маркое «Наш». – Он разослал письма о том, что здесь видел, своим друзьям, тоже детским писателям, а они оттуда вдохновлялись. Мне бабушка рассказывала…

– Васька, хватит! – шикнула Ира, беря за руку девочку. Примиряюще улыбнулась экскурсоводу: – Извините.

– Всё хорошо. – Женщина в очках-биноклях улыбнулась ей в ответ, но смотрела она на Ваську. – Твоя бабушка очень мудрая женщина. Знающая. Свидетели эпох, такие, как она, не должны нас покидать.

Васька просияла.

– Пошли. – Ира потянула дочь.

– Нет-нет, пусть говорит, пусть говорит, – заворковала экскурсовод. – Историю родного города надо знать и чтить. Это память земли нашей. Мы без неё ничто. Сироты без роду-племени.

«Город ей не родной», – едва не вырвалось у Иры. Вместо этого и неожиданно для себя она спросила:

– Скажите, а день города в Гатьске когда?

– Шестнадцатого июля, – сказала экскурсовод.

– А тридцатого марта что?

– Суббота, – прозвучал невозмутимый ответ.

Еле скрывая нервозность, Ира повела Ваську в соседний зал. Спиной она явственно ощущала прямой взгляд экскурсовода, словно упёршийся меж лопаток гипсовый перст. Васька торопливо перебирала ножками. Внезапно Ира остановилась у письменного стола орехового дерева. Её внимание приковала фотография, – вернее, репродукция фотографии, достаточно большая, чтобы броситься в глаза.

Кофейного цвета снимок был прижат куском плексигласа к покрытой растрескавшимся лаком крышке. На нём у стен кирпичного дома стояли двое: пожилой долговязый господин в строгом угольно-чёрном сюртуке и приземистый усатый тип в жёваном фартуке. Подпись ниже гласила: «Почётный гражданин г. Гатьска, архитектор Иван Авдеевич Богомаз (слева) и прораб Платон Захарович Капелькин (справа), 1899-й год». Архитектор Богомаз опирался на трость с круглым набалдашником. Большой палец на левой руке Богомаза отсутствовал. Как две капли воды архитектор был похож…

– Вась. – Ира старалась говорить беспечно, но голос звучал чуждо и глухо, как сквозь вату. – Гоша, с которым ты в садик ходишь, у которого дедушка без пальчика, напомни, как его фамилия?

– Гошка Богомаз, – откликнулась Васька. – У него прадедушка.

«Это не просто сходство. Это…»

Безумие.

Снимок наплывал, разрастался, плоское становилось объёмным, а объёмное плоским, и она соскальзывала, соскальзывала, неотвратимо соскальзывала в срез прошлого, отсечённый магниевой вспышкой. Она бы сгинула в нём, или принялась кричать, или всё сразу, если бы Васька не подалась вперёд, чтобы посмотреть на зрелище, пленившее мать. Ира оттащила дочь от стола, словно под плексигласом плескались пираньи. Васька заныла.

– Не капризничай. – Ира увлекала её прочь едва не бегом. Воздух сделался вязким, как жидкий гудрон. Взор экскурсовода по-прежнему упирался в спину. – Хорошего понемножку.

Дома Ира передала Ваську на попечение планшета, а сама запустила на макбуке сайт «Гатьского ежедневника» (Ира называла издание «Гадским ежедневником»). Взору предстал ворох заголовков на бледно-лазурном поле. Ира кликнула на вкладку «Архив статей» и в развернувшемся календаре выбрала «30.03.2023». «Гадский ежедневник», поразмыслив, выдал набор прошлогодних статей. Ира пробежалась по заголовкам. Авария на улице Колыбалова, концерт военной песни, девочки из хореографической школы взяли серебро на конкурсе латинских танцев… Никаких праздников. Ира кликнула на «30.03.2022», затем, больше по инерции, на «30.03.2021». Всё те же захватывающие дух провинциала события, но – без торжеств. Конкурс латинских танцев не в счёт.

Так бы она и сдалась, если бы не вспомнила вдруг статью для сайта путешествий, которую ей однажды доводилось вычитывать. В ней рассказывалось об индийском обрядовом празднике Кумбха Мела. Индусы отмечали его с перерывами, и в зависимости от условий перерывы могли растянуться от шести до ста сорока четырёх лет.

«Ты же не станешь лопатить все сто сорок четыре года?» – ехидно спросил голос в голове Иры, но палец уже гладил тачпад, подгоняя курсор к марту двадцатого. Год ковида.

И снова безрезультатно – как и тридцатого марта девятнадцатого года, как и восемнадцатого. Однако остановиться Ира не могла. Как детективом из криминального романа, ею овладел азарт. Всё глубже и глубже в прошлое. «30.03.2008», «30.03.2007»…

«30.03.2006» не было. Между двадцать девятым и тридцать первым марта на календарике серела некликабельная цифра. Сердце ёкнуло. «Случайность?», – подумала Ира и сделала пометку на отрывном листе. Затем продолжила клевать курсором даты.

Увы, поиски споткнулись на октябре две тысячи второго года. Надпись на последней (или первой, смотря откуда считать) странице «Ежедневника» сообщала, что предыдущие выпуски газеты издавались на бумажном носителе и не оцифровывались. Ира вспомнила о городской библиотеке.

На следующий день, спровадив Ваську в садик, Ира посетила цокольный этаж краеведческого музея, где располагалась библиотека. Купив разовый абонемент, сошла пахнущий книжной пылью полумрак читального зала. Она оказалась единственной посетительницей – о дивная эпоха Интернета и электронных книг! – она да взъерошенные тени, жмущиеся по углам от утлого света потолочных ламп. Ира попыталась воскресить в памяти забытое со студенчества ощущение камерного уюта, которое прежде ей так нравилось в библиотеках… и не смогла. Слишком здесь было пусто, гулко и одиноко. Поначалу гнетущее чувство мешало погрузиться в поиски, но, перебирая подшивки «Ежедневника», поднятые из недр архива безмолвной служительницей книжного царства, Ира втянулась. Азарт вернулся, а с ним – ощущение близости мрачной тайны.

Вперёд в прошлое! Годы шуршали под пальцами. Менялись шрифт, дизайн и люди на страницах. Гора из папок частями перебиралась с одного края стола на другой. С восемьдесят девятого года по обратному отсчёту «Гатьский ежедневник» стал «Гатьским (Гадским) будильником». Тридцатого марта восемьдесят восьмого года «Гадский будильник» не выходил. Очередной пробел, очередной выпавший зуб, очередная загадка.

Следующий пропуск обнаружился в подшивке за семидесятый год. Папки полностью перекочевали на правый край стола, и Ира отправилась за новой партией. Получила двадцать: выпуски до пятидесятого года прошлого века выдавались по особому запросу «в связи с особыми условиями хранения». В подшивке за пятьдесят второй год вместо номера за тридцатое марта она наткнулась на новый пробел.

Пятьдесят второй, семидесятый, восемьдесят восьмой, две тысячи шестой… и, наконец, двадцать четвёртый. Каждые восемнадцать лет происходит нечто, о чём местная пресса избегает писать. Что же?

Ира уходила из библиотеки с досадным ощущением, что узнала много и в то же время – ничего. Мысли крутились вокруг нераскрытой тайны… а ещё глинтвейна. Всю дорогу до дома она боролась с желанием и сдалась, когда вошла во двор. Сменив курс, направилась мимо своего подъезда к ближайшему «КБ» – там хоть какие-то цвета, кроме серого. Прошагав половину двора, она замерла.

Красок в застиранном пейзаже прибавилось.

Теперь вся детская площадка пестрела росчерками изумрудного, лимонного, василькового, розового. Ноги сами понесли Иру к сборищу преющих в тумане деревянных истуканов. На этот раз каждый из них мог похвастаться бусами, венком или браслетом. На Иру накатило дежа-вю. Она приближалась, и деревянные уроды словно делались чопорней, выше. Или она сама превращалась в маленькую девочку?

А ещё истуканы выглядели новее. Как ни старалась, Ира не могла списать это на разыгравшееся воображение. Грязь под ногами голодно сглотнула, когда Ира вошла в гротескный хоровод. Опустив глаза, она увидела повсюду глубокие следы, заполненные мутной, как сукровица, водой. Следы взрослых. Кое-где отпечатались круглые отметины от стариковских бадиков. «Свидетели эпох», – вспомнилось Ире, и за шиворотом будто заворочалась холодная крыса.

Ира подняла глаза, встретилась взглядом с Матроскиным, и у неё поплыло в голове. Прошлый раз Матроскин косил. Теперь – смотрел прямо и внимательно, точно мотая на ус. Из-за его плеча высовывалась горгулья, в которой Ира не сразу признала Волка из «Ну, погоди!». Волк скорее походил на свою менее прилизанную версию из ранних эскизов: с акульими зубами и безумными буркалами, точно ему хорошенько врезали по башке. Будто резчик ваял Волка по описанию, ни разу не видев мультик.

«Или, – подсказал Ире внутренний голос, – мультипликаторы вдохновились образом Волка вот с этого»

Дневники Маршака. Предположим, размышляла Ира, их существование – правда. Предположим, Маршак действительно разослал свои заметки приятелям. Годами заметки передавались от сочинителя к сочинителю, точно эстафетная палочка, оставляя в каждой голове след. Чуковский, Барто, Носов, Успенский, Хайт…

Предположим, они придумали своих героев, потому что их прообразы уже существовали. Безобразные истуканы на детской площадке захолустного города.

«Раньше Волка здесь не было»

Конечно, был. Она просто не заметила. Деревянные фигуры не бродят с места на место, не вырастают из грязи, как грибы. Вон их сколько… кажется, больше, чем при виде из окна.

«Это всё туман. Чёртов ту…»

Мысль оборвалась. Стало тихо до звона в ушах.

На лапе Волка красовался браслет. Жёлтый с алым. Васькин подарок НЗ на день рождения.

Не отдавая себе отчёта, Ира подскочила к Волку и сорвала с лапы украшение. Сырое дерево показалось тёплым, почти горячим – и мягким. Она выпрямилась, задыхаясь от отвращения и ужаса. В лицо ей распахнулась волчья пасть с клыками, напоминающими зубья пилы. Пахнýло прелой шерстью, изъеденным короедами трухлявым нутром. Ира попятилась, сжимая браслет в кулаке. Грязь обсасывала сапоги липкими жирными губами.

Затем тишину наполнил надсадный долгий скрип – стон потревоженного дерева. Сердце Иры застряло в горле. Мочевой пузырь ошпарило кислотой. Она заозиралась.

В окруживших её волглых образинах едва угадывались знакомые с детства герои сказок. Старина Матроскин – морда расколота заячьей губой. Капитан Врунгель с бусами из искусственного жемчуга – брови свирепо сдвинуты, будто скрученные в узел. Крошка Енот, Мамонтёнок, потерявший маму, что-то вовсе неузнаваемое, похожее на богомола в человеческий рост. И Волк – бешеный, спятивший, голодный.

Выдирая из грязи ноги, как муха, угодившая на лист-липучку, Ира кинулась прочь. Её преследовал натужный треск древесины.

Только у подъезда Ира осмелилась обернуться. Истуканы торчали из суглинка площадки, как растопыренные пальцы похороненного гиганта. Недвижимые. Неживые.

Волка видно не было.

***

– В твоём глинтвейне всё меньше фруктов, – заметил Стас.

Ира стиснула кружку ладонями, точно муж собирался её отнять. По правде говоря, в глинтвейне фруктов не было совсем – как и специй, и сахара. В кухне пахло, словно на винокурне.

– Осваиваешь профессию сомелье? – Стас не унимался. – Серьёзно, Ир. Не слишком ли ты часто?..

– Всего-то кружка, – огрызнулась она. До прихода мужа она отхлёбывала из бутылки, так что ответ можно было считать честным. – А ты почему так рано?

– Сегодня отпустили в три.

– Как перед праздником.

Стас с порога кухни пристально смотрел на Иру, точно хотел спросить о чём-то важном, но растерял слова. Ей сделалось неуютно. Наконец муж решился:

– Скажи… Фенечку, которую Василиса маме подарила, ты взяла?

– Раз подарила, как я могла её взять у НЗ… у Нинель Зиновьевны?

Щёки Иры залила краска. Стас вздохнул.

– Вруша из тебя никакая.

– Так ты дай пару уроков! – вырвалось у неё.

– В смысле?

Этим вечером Ира была не настроена сдерживаться:

– Про этот ваш праздник не желаешь рассказать?

Лицо Стаса стало непроницаемым.

– В смысле? – повторил он. – Про какой ты праздник?

Замахнулась – бей:

– Мы ведь сюда переехали не за матерью твоей ухаживать. Не так уж она и больна, как ты говоришь. Тогда ради чего, Стас? Ответь!

На гипсовую маску, в которую превратилось лицо мужа, вернулся румянец.

– Мама очень больна, – произнёс он терпеливо. – Во-первых, у неё гипертония, а в таком возрасте…

– Да она нас переживёт! – Ира шваркнула кружкой по столу. Кружка опрокинулась. Остатки вина расплылись по бежевой равнине скатерти.

– Успокойся, пожалуйста. Что на тебя нашло?

Ира схватила кружку. Щека Стаса дёрнулась, и Ира подумала: запустить бы ей мужу в кочан! Не без сожаления Ира поставила кружку на бордовую кляксу и поднялась.

– Ты куда в таком состоянии? – насторожился Стас.

– Ваську забирать. Отойди.

Стас не шелохнулся.

– Отойди!

– Василиса у мамы.

Ира вытаращилась на мужа.

– Какого чёрта?!

– А что плохого? Во-первых, она её внучка…

– Ты знаешь…

– Они друг в дружке души не чают ладят. – Стас возвысил голос. – Чего ты так настроена?

– Стас, уйди.

– Знаешь, я решил, Василисе лучше пожить у мамы пару дней.

Ира онемела.

– Она до сих пор переживает из-за Ярика, а мама педагог со стажем, знает к детям подход. Василисе это исключительно на пользу. А ты… ты не в лучшей форме сейчас. – Взгляд, которым он указал на стоящую в винном пятне кружку, был красноречивей некуда.

– Всё в порядке у меня с формой, Стас, отойди, пятый раз тебе говорю!

– Ты вся на нервяках…

– Зачем вам дети?! – заорала она в физиономию упёртому сукину сыну, за которого по дурости вышла замуж. Капельки розовой от вина слюны угодили Стасу на подбородок. Стас отшатнулся. – Что вы с ними делаете на вашем ебаном празднике?!

Спокойствие Стаса раскололось.

– Она моя мать! – Лицо его пошло пятнами. Ире показалось, что он сейчас разрыдается. – Ты бы разве не хотела, чтобы твои родители всегда?!.

Он осекся. Наполненная яростью и отчаянием расщелина, в которую на миг провалилось его лицо, стремительно затягивалась.

– Господи, Ирк, ты кого угодно выведешь! – выдавил он усмешку. – Хорошо. Сходим за Василисой вместе.

Ира оттеснила его локтем. Ворвалась в прихожую, забарахталась в пальто. Стас потянулся за лыжной курткой. От его подмышки разило скисшим молоком.

Не дожидаясь его, застёгиваясь на бегу, Ира скатилась по лестнице. Правый карман оттягивал смартфон. Сунув руку в левый, она нащупала Васькин браслетик, который Стас, к счастью, не догадался умыкнуть.

Она выскочила из подъезда и двинула через двор, стараясь не думать о безобразных истуканах, которые угрюмыми взорами провожали кощунницу. Вопреки её воле сравнение детской площадки с капищем само лезло в голову. Тугой воздух упирался резиновыми ладонями в грудь. У неё ни документов, ни кошелька. Она сумеет расплатиться с таксистом через приложение, ну а дальше? Дальше им куда?

Решит потом. Главное, вывезти Ваську из города.

Позади набатом бухнула подъездная дверь. Стас. Ира буквально слышала его нудёж: «Это бегство в никуда не на пользу ни тебе, ни Василисе. Кроме того, ты сама видела, что убежать отсюда не так-то легко».

Ира припустила сильнее.

Судя по пыхтению и хрусту гравия сзади, Стас тоже припустил.

Она обернулась.

Стас настигал… и не один. Краем глаза она уловила движение сбоку. Чья-то тень спешила к Ире сквозь туман. Она представила Волка, выдравшегося из цепких пальцев земли, чтобы отобрать у неё украденное подношение, и оглянулась. Тень оказалась незнакомым мужиком в полосатом свитере, как у Фредди Крюгера, и трениках.

– Остановите её! – раздался крик Стаса. – Мы!

Ира побежала. Фредди бросился наперерез.

Сзади настигало бегемотье фырканье Стаса.

Она увернулась от простёртой к ней пятерни, обыкновенной, без всяких пальцев-ножей. Фредди сипло матюгнулся. А потом слева к ней юркнула третья тень – вёрткая, шустрая – и сшибла с ног. В бок вгрызся гравий. Лодыжку будто пронзила раскалённая добела стальная спица. Тень прижала сверху, приобретя черты тощего подростка в растянутой толстовке. Из его рта несло луком и куревом. Ира закричала, но мозолистые пальцы сомкнулись на её шее, плюща гортань.

Прежде, чем провалиться во тьму, она успела подумать о задубелых лапах идолов, замерших на детской площадке в ожидании таинства.

***

Разлепив опухшие веки, она обнаружила себя в кромешной тьме. Не веря в худшее, она крепко зажмурилась и снова открыла глаза – ни проблеска света. Неверие сменилось ужасом: ослепла! Обмирая, она простёрла руку. Пальцы коснулись сухого бетонного пола, на котором она лежала. Было жарко и душно. Нестерпимо саднило горло. Наверное, грипп, но что такое грипп в сравнении со слепотой? Она дотронулась до шеи, раздувшейся, как перекаченный мяч, и всё вспомнила. Сиплый стон поднялся из груди, и рот наполнился вкусом меди.

Ира перекатилась на другой бок и различила во мраке нитяную полоску зыбкого света – будто угольный мешок, в котором она очутилась, протёрся снизу доверху. Сердце ёкнуло, но уже от радости: не слепая! Чем дольше Ира смотрела на прореху, тем явственней вырисовывались очертания сомкнутых воротин, обшитых профлистом. Упираясь ладонями в пол, словно бегун на старте, Ира попыталась подняться. Лодыжку скрутило. Ира охнула, оступилась и больнюче бухнулась на колени. На четвереньках, точно пьяньчужка, поползла к свету. Привыкающие к темноте глаза угадывали в окружающих очертаниях интерьер гаража.

У ворот ей наконец удалось встать. Слева в углу чернел куб щитка. Отталкиваясь от скользкого профлиста воротины, Ира доковыляла до щитка и нащупала за его крышкой рубильник. Щелчок – и под потолком нехотя разгорелись люминесцентные лампы. Взор Иры заметался по углам. Скудное убранство состояло из сварного стеллажа с висящей на углу пыльной фуфайкой, рассохшейся деревянной тумбочки напротив и комплекта зимних шин у дальней стены. Отказываясь верить, что всё это происходит с ней взаправду, Ира поспешила отвернуться от удручающей картины, но сомкнутые ворота пугали стократ. Она навалилась на створки плечом. С тем же успехом можно было сдвинуть танк. Вкус крови во рту сделался острее, Ира даже почувствовала её запах. Каждый раз, когда она глотала скудную слюну, в горле раздавался щелчок, словно кто-то давил каблуком жука. Морщась от боли, она сплюнула на пол. Слюна была розовой.

Внезапно она вспомнила про смартфон и, боясь крушения вновь обретённой надежды, запустила руки в карманы. Сердце упало так же стремительно, как и взлетело. Похитители выгребли из карманов и «Хуавей», и Васькин браслетик.

Она закрыла глаза и задышала глубоко и размеренно, отгоняя панику. Затем ещё раз осмотрела ворота. Створки были заперты на замок-журавль под падающий ключ. Внизу и вверху каждую створку удерживали Г-образные задвижки. Прижимая ладонь к начавшему пульсировать виску и оступаясь, Ира побрела вглубь гаража, чтобы найти… что именно, она и сама плохо представляла. Ей приходилось править статьи о слесарном мастерстве, но слесарем это её не сделало.

В гараже не нашлось ни кувалды, ни лома. Впрочем, она всё равно не догадалась бы сбить замок, как не догадалась бы высверлить винты дрелью (которую тоже не отыскала). Ира нашла отвёртки, но отверстий под зубцы ключа в поворотном диске замка было три, а рук у Иры, чтобы удержать разом столько же отвёрток, – на одну меньше, чем надо. Она, конечно, попыталась вдавить штифты, держа пару отвёрток в одном кулаке, но после получаса бесплотных мучений сдалась и расплакалась. Голос на задворках сознания твердил, что она теряет драгоценную влагу, но Ира ничего не могла поделать. От слёз становилось легче.

Проревевшись, Ира продолжила поиски.

И они увенчались успехом. В тумбочке среди промасленных тряпок и банок с шурупами она обнаружила полотна для ножовки, новенькие и глянцевые. Ира сунула их в карман и вернулась к воротам. С другой стороны щель между створками перекрывал металлический нахлёст. Ира вертикально прижала полотно к ригелю и дёрнула. Неумело – и полотно, застопорившись, вырвалось из рук. Она подобрала полотно и провела по ригелю плавней. Вверх-вниз. Отняла полотно и, присмотревшись, различила на ригеле царапину.

Ира приступила к работе.

Скоро она приноровилась, будто всю жизнь только и занималась тем, что вскрывала замки. Металл тёрся о металл, зубья погружались в ригель, полотно накалялось, ногти трескались, пальцы марались, мозоли набухали и сочились сукровицей. Ире было плевать. Она впала в транс. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз.

Спустя полтора часа (если верить её внутреннему чувству времени) и три загубленных полотна ригель надломился. Ира выбила обломок зубилом. Её колотила дрожь изнеможения и одновременно возбуждения. Она отщёлкнула задвижки створок и налегла на ворота. Створки поддались. Поползли в стороны. И практически сразу застопорились с глухим «бам!».

Припав к образовавшемуся зазору, Ира увидела, что снаружи ворота подпирает задом синяя «Хёндэ Элантра» их соседа по лестнице. Коля-как-то-там. В зазор можно было просунуть руку – и только.

Вот теперь её величество паника вырвалась на волю. Из растерзанной глотки исторгся хриплый резонирующий клёкот, напугавший саму пленницу. Ира в ярости обрушилась на ворота. Створки били о бампер «Хёндэ», отскакивали и били снова. Вечерний двор оглашало исступлённое «Бам! Бам! Бам!».

Наконец Ира сдалась и осела на пол. Рыдания без слёз, похожие на икоту, сотрясали её плечи. А может, то был смех. Может, всё вместе. Она не знала, сколько просидела так, пытаясь загнать истерику обратно. Её внутренние часы встали. Когда она услышала звук шагов снаружи, то сперва не поверила. Кто-то шёл мимо гаража. Цепляясь за створки, Ира поднялась.

– Эй! – крикнула она в зазор. – Кто здесь?! Вы меня слышите?!

Она и сама едва себя слышала: голос превратился в свист крана без воды, слова застревали в горле, как еловые шишки. Но шаги смолкли. Ира вдавила лицо в зазор, пытаясь рассмотреть человека по другую сторону ворот, человека из Большого Мира. Различила сухопарую тень, которая была немногим плотнее и гуще подступающей ночи – и только.

Ира собралась с силами:

– Не молчите! Позовите помощь! Меня похитили!

На какой-то жуткий миг она решила, что сошла с ума и незнакомец лишь плод её меркнущего воображения. Затем тень шевельнулась, тронулась с места и продолжила путь – прочь от гаража и его узницы.

– Сука, гандон, тварь! – Ира в бессильной злобе вмазала кулаком по воротам.

Посасывая разбитые костяшки и скуля, она закружила по гаражу, будто больная львица по клетке. В бешенстве опрокинула стеллаж, истыкала шины отвёрткой и, обессиленная, наконец уселась в углу на вонючей фуфайке.

Это была самая длинная ночь в её жизни.

Ира проваливалась в сон, но жестокий кашель не давал сомкнуть глаз. Стёртые в мясо пальцы дёргало от боли, точно гнилые зубы. Она выключила светильники, надеясь, что это поможет заснуть, но во мраке ожили и принялись бродить среди устроенного ею бедлама тени. Горбатые, клювастые, они склонялись над ней и дышали в лицо пеплом. Настырно нашёптывали на чужом языке. В их оплывающих чертах Ира угадывала то Волка, то Шапокляк, то Леопольда. Давясь визгом, она опять врубила свет.

Невесть в каком часу она присела посреди гаража отлить и, слушая журчание, поняла, как дико хочет воды. В который раз она бросилась к воротам и припала к зазору. Спящий двор огласила отборная брань. Ира перебрала все ругательства, какие знала, и завела по новой, когда начала задыхаться. Горло сжалось до размера игольного ушка. Охваченная ужасом, Ира вернулась в свой угол. Мало-помалу продышалась и зареклась истерить. Не заметила, как забылась.

Из сна её выдернул знакомый голос. Она с трудом подняла распухшие веки. Высохшие линзы резали глаза, будто песок, не позволяя сфокусировать взгляд. Сизый свет просачивался в гараж меж створок ворот, и кто-то елозил по другую их сторону.

– Ну ты как, Ириш, угомонилась? – спросили снаружи.

«Не кто-то, – уточнила она про себя. – Стас»

Утро тридцатого марта наступило.

***

– Ну и наломала ты дров, – сказал муж с непритворной досадой. – В курсе, сколько сейчас стоит сделать бампер?

Со старушечьим стоном Ира встала. Ниже поясницы тело онемело, зато ломило спину, полночи подпиравшую бетонную стену. Распухшая лодыжка, казалось, растеклась киселём и заполнила весь сапог. Но хуже всего была головная боль: словно мозг кровоточил. Ира похмельно дохромала до ворот. В зазоре маячила Стасова физиономия. Её розовый цвет указывал на то, что обладатель физиономии отменно выспался. Муж согнулся над багажником, держась за край створки. Ира почувствовала укол сожаления: будь у ворот изнутри ручки, она бы захлопнула створки и лишила охламона пальцев.

– Некрасиво перед Колей, – укорил Стас.

– А ты выпусти меня, – предложила Ира. Голос, как у ведьмы, горло – проржавевшая труба.

Стас кротко улыбнулся.

– Я принёс тебе воды.

Он протолкнул в зазор пластиковую полторашку. Ира не шевельнулась, и бутылка шлёпнулась у носков её сапог.

– Где Васька?

– У матери, – ответил Стас буднично, словно ничего не произошло и они обсуждали меню на завтрак. В душе Иры опять закипела волна ярости и страха. Скрывать чувства оказалось так же сложно, как остановить цунами силой мысли.

– Выпусти меня, – сказала она.

С другой стороны ворот вздохнули.

– Боюсь, это невозможно, пока ты в таком состоянии.

– Я нормально, – но заходившие под кожей желваки говорили об обратном.

– У меня ещё бутерброд с красной рыбкой…

– В жопу свою засунь! – взорвалась Ира. В горло точно вогнали ёршик для чистки засоров. – Давай открывай! Думаешь, это вам сойдёт с рук?!

– Ну вот, – сник Стас. – А говоришь, «нормально».

– Ты долго меня собираешься тут держать?!

– На бутербродик.

Стас просунул в зазор промасленный бумажный свёрток. У Иры предательски заурчало в животе.

– Стас, – давясь слюной, скороговоркой заговорила она, – ты можешь прекратить кривляться? Хуже бабы. Я знаю про ваш праздник, знаю, что вам нужны дети. Каждые восемнадцать лет весь этот блядский город, блядь, празднует!

– Ты, ты, ты… – безуспешно пытался вклинить слово Стас, но Ира не позволяла:

– Это жертвоприношение? Массовое? Вы ссыте детям в уши про какие-то Благодатные просторы, а сами отводите их к этим трухлявым уёбищам с детских площадок? Так вы это проворачиваете, Стас, и чтобы что? Чтобы что?!

– Ты себя-то слышишь? – поморщился он. На его верхней губе выступила испарина. – Какую нелепицу ты несёшь!

– Ты поэтому предложил Ваську удочерить? – прорычала Ира. – А НЗ до сих пор не сказал? О! Стасик, ты обманул свою драгоценную мамулечку! Или вам не принципиально, кого – родных, не родных?

Стас потупился.

– Она ребёнок, Стас. Она наша дочка. Моя дочка. Я не дам вам это сделать. Я не позволю.

Стас откашлялся, как всякий раз, когда собирался о чём-то долго и муторно вещать.

– Ирина, – произнёс он. – Я вижу, что этот случай с Гусевым, этим… маньяком повлиял на тебя сильнее, чем мне казалось. Я не хочу, поверь, не хочу, чтобы нам пришлось обращаться к, м-м, профильным специалистам. Ты сейчас в колоссальном стрессе. Тебе надо найти силы, внутренние силы, чтобы собраться. Но пока ты в таком состоянии, ты опасна и для себя, и для девочки.

С треснувших губ Иры сорвался едкий смешок:

– «Девочки»! Это так ты думаешь отстраниться: называя Ваську «девочкой»? Перед тем… тем…

Она почувствовала, как голос начинает дрожать.

– Ты большой фантазёр, – ответил Стас с печалью, за которой угадывалось: «Хочешь верь, хочешь нет, но мне сейчас тяжелее, чем тебе».

Ира согнулась и подобрала бутылку. Сорвала крышку. Вода, плеснув из горлышка, лизнула запястье прохладным языком.

– Когда ты угомонишься – а я убеждён, что это произойдёт скоро, – ты сможешь пойти домой, – закончил Стас с воодушевлением. – И встретишься с Василисой. С которой всё. Будет. Хорошо.

– Что ты там мямлишь? – скривилась Ира. – Куда ты там убежал? Ближе! – И набрала за щёки воды из бутылки.

Стас наклонился к зазору.

– Я говорю…

Она выплюнула и угодила струёй в благодушно-тупую моську мужа – вне сомнения, в скором времени бывшего. Стас отпрянул, отфыркиваясь и часто моргая. Он стал похож на растерянного школьника, с которым хулиганы провернули особо изощрённую шутку. Ира испытала краткий прилив ядовитого торжества.

– Я убью тебя, если ты её тронешь, – прошипела она. – Если хоть волосинка с её головы упадёт. Тебя и твою сраную мамашу.

– Я оставлю бутерброд на багажнике, – произнёс Стас гундосо. Капли воды блестели на его бровях. – Туалетную бумагу принести?

Она молчала, тяжело и сипло дыша.

– Я же ради тебя, Ириш, – сказал Стас примиряющим тоном. – Я тебя люблю.

Он оставил бутерброд на крышке багажника и ушёл. Дождавшись, когда смолкнут шаги, Ира разрыдалась в Бог знает, какой раз. Для неё это стало естественно, как дышать.

***

Стас возвращался дважды. Принёс термос с бульоном, мыло, салфетки и подкладное судно. Бульон Ира выпила сразу огромными обжигающими глотками. Подкладное судно она решила надеть Стасу на голову вместе со всем содержимым, когда тот появится снова. Но Стас больше не пришёл. Вместе со всем городом он готовился к празднику.

А был ли праздник? Иногда ей казалось, что она ошиблась, что никакого праздника и нет, а муж прав, и у неё действительно съехала крыша.

Иногда ей казалось, что она умерла и попала в ад.

Смятенная, она провалилась то ли в сон, то ли в обморок. Когда очнулась, воцарились сумерки – не только снаружи, но и в гараже. Ближайшие к выходу лампы перегорели. Шёл дождь. Во всяком случае, так она решила, услышав полифонию размеренных звуков, доносящуюся снаружи: хруст гравия, чавканье грязи, шелест прошлогодней травы. Но в голове прояснилось, и Ира поняла, что приняла за шум дождя топот множества ног. Она вскочила и приникла к зазору. Днём отсюда открывалось немного: ломоть двора, бок понурого дома и часть детской площадки. Сейчас двор заполняли люди. Они стекались отовсюду в многоголовую толпу, как лемминги, которые бездумно бегут к обрыву, заслышав древний всевластный зов. В желудке Иры ёкнуло, в горле комом встал бульон вперемешку с желчью. Низкий, едва уловимый гул вкрадчиво вползал в бетонную чашу двора, зудел в ушах, отдавался в зубах противной дрожью. Тьма сгустилась. Шаги смолкли. Участники были в сборе. Праздник начался.

Многоголовая, пьяно покачивающаяся туша толпы безмолвствовала, и единственным звуком оставался только загадочный, свербящий в ушах гул. Он неспешно, но непреклонно нарастал и, казалось, давил изнутри, словно пар в закипающем котле. Боль с зубов перекинулась на челюсти и поползла к вискам, где засела бутылочным осколком. Стеклянным крошевом резали глаза линзы, но Ира и не подумала их снять. Ей нужно было видеть.

А ещё какой-то частью души она страстно хотела вырваться наружу, чтобы стать частью внемлющей зову толпы. И часть эта делалась всё сильнее и сильнее.

Тем временем бледный пульсирующий свет, как болотный газ, начал просачиваться из грязи, в которой утопала детская площадка. Очертил контуры деревянных истуканов – из своей тюрьмы Ира видела четверых, – принялся лизать их и карабкаться выше, не развеивая, а, напротив, сгущая окружающий мрак. Казалось, истуканы извиваются, корчатся, пляшут в призрачных языках тлетворного пламени, подобно надувным куклам-зазывалам, что ставят у автомастерских. Шапокляк то ли обнималась, то ли спаривалась с Матроскиным. Волк разевал пасть так широко, будто собирался вывернуться наизнанку. И что-то чернильное, огромное, неузнаваемое высилось над ними в тумане. Громозека? Мойдодыр? Бармалей? Или создание, которое так и не покинуло записки Маршака, слишком кошмарное, чтобы другие сказочники захотели поведать о нём детишкам?

Звук вознёсся до оглушительного, жестяного, пожирающего воздух рёва, словно над домами взлетал в небо бомбардировщик. «Мы!» – возопила толпа, падая ниц, и только несколько человек остались согбенно стоять. «Мы!» – опять взвыли те, кто преклонил колени, и согбенные силуэты двинулись к детской площадке, с трудом переставляя ноги. Три, пять, восемь… четырнадцать. Они шли неуклюже, как по льду. Иные опирались на палку. Один за другим силуэты ныряли в гангренозный свет. Старики и старухи. Знающие. Свидетели эпох.

Каждый из них тянул за собой ребёнка.

Сдирая кожу, Ира вжала лицо в зазор, словно хотела протиснуть голову между створками.

– Васька! – закричала она. Истерзанное горло выдало жалкое дребезжание, которое кануло в грохочущем вое, пульсирующем над двором в такт гнилостному пламени. – Вась!..

Её согнул в дугу приступ жестокого кашля. Подкосились колени. Когда она вернула способность стоять прямо на своих двоих, щупальца трупного света оплетали знающих, плавя и стирая их черты. Казалось, неведомая сила то растягивает людей в пламени, будто обрезки резины, то втаптывает в прокажённую почву. Дети исчезли, но у подножий видимых Ире истуканов лежало нечто, напоминающее тюки с одеждой. Расстояние не давало рассмотреть лучше. Ира и не желала.

– Мы! – в третий раз грянуло пресмыкающееся в грязи сборище. Гаражные лампы, и горящие, и потухшие, полопались одна за другой, обдав Иру стеклянным крошевом. Силуэты в пламени съёживались, превращаясь в карликов. По губе Иры из носа в две струйки побежала кровь. Её медный вкус был последним, что Ира ощутила, лишаясь чувств.

***

Она очнулась рывком, убеждённая, что ей снился кошмар, и долго не могла понять, почему она не в спальне, а в провонявшем мочой гараже. Кошмар загадочным образом преследовал её наяву. Во рту стоял мерзкий привкус, точно туда заползла и сдохла мышь. Зубы будто поросли мхом. Ира застонала.

Тут у щеки затарахтело, затылок опалило горьким выхлопом, и створки, которые она подпирала спиной, разъехались в стороны. Ира повалилась навзничь на бетонный пятачок перед гаражом и увидела над собой замызганное гатьское небо. Утро. Свобода?

Она неловко встала на колени. Сальная паутина волос свесилась на лицо. Кто-то стоял перед ней, но Ира не спешила отвести с глаз клочковатую паклю.

– А вот и мы! ­– раздался ликующий, словно клоунский, клич.

Ира глянула из-за волос, как из зарослей. Стас излучал счастье и оптимизм, как человек, чья жизнь удалась. К его бедру жалась маленькая девочка в некрасивом старомодном комбинезончике и жёлтых резиновых сапожках, похожих на утиные лапы. Девочка с круглым лицом, губами бантиком и носом пуговкой. Она улыбалась, но за робостью угадывалось лукавство. У девочки были светло-серые глаза. Как у свекрови. Ира хотела спросить Стаса, зачем он привёл чужого ребёнка и где, наконец, Васька, когда муж произнёс:

– Пурум-пум-пум! Вот Василиса, как заказывала! Василиса, поздоровайся с мамой.

– Привет, ма, – послушно сказала девочка с глазами НЗ. Улыбка сделалась откровенно бесстыжей.

У Иры заныло под сердцем, будто она падала в кабине скоростного лифта.

– Где Васька? – прокаркала она. – Где моя дочь?!

Она хотела встать, но шлёпнулась на задницу, отбив копчик.

– Вот же она, – Стас кивнул на девочку.

– Нет, – сказала Ира нутряно, будто отрыгнула.

– А кто же ещё? – спросил сосед Коля, появляясь из-за отъехавшей «Хёндэ». – Али я свою соседку не признáю?

Ира неистово замотала головой. Меж ушами точно загрохотала битая посуда. Липкие пряди хлестали по щекам.

– Это НЗ! Это НЗ!

Стас терпеливо ждал. Девочка же, наоборот, протянула Ире ручонку. Ира отпрянула.

– Мама, пойдём домой, – звонко отчеканила девочка.

Ира подняла глаза на Стаса. На его будто приклеенную улыбку. Взглянула на девочку. Подумала, что одного движения хватит, чтобы свернут ей шею.

Пухлые губы девочки, совсем не Васькины – но всё-таки знакомые, – изогнулись в циничной усмешке.

Ира подалась вперёд и взяла девочку за ручку.

Стас еле слышно выдохнул.

С трудом, словно собранная из разных кусков, Ира встала на ноги. Стас подхватил её под локоть. Девочка не отпускала руку.

Вдвоём они повели Иру через двор. Дальше от гаражей. Мимо резных фигур сказочных героев, неказистых, но вполне обычных (их деревянные стопы зачем-то забрызгали густой, ещё не высохшей красной краской). Образцовая семья.

Навстречу им прошествовала другая счастливая троица. Мама, папа, сын. Родителей Ира знала – они забирали из детского садика пухлого Гошу, когда за тем не приходил старик. Мальчик, который поспевал за ними сейчас, был худ и незнаком. Он помахал Жихаревым левой ручонкой, на которой не было большого пальца.

Сероглазая девочка помахала в ответ.

– Гляньте! – воскликнул Стас, указывая вперёд.

Нежно-синий шёлковый ковёр стекал по двору к подъездам. Подснежники! Тонкий аромат щекотнул ноздри, растёкся на языке терпкой сладостью. Ира тихо ахнула.

– Отвар лепестков подснежников помогает от перхоти, – изрекла девочка. – А от аллергии хорошо, если закапать в ноздри мочу с соком чеснока.

– Да, Васька, – согласилась Ира. Она теперь будет соглашаться со всем. – Да, дочка.

Словно одобряя, хмарь над домами прорвали солнечные лучи. Комкая седые перья облаков, светило стёрло муть с небесной лазури.

– Предлагаю почистить пёрышки и отправиться гу-лять! – пропел Стас.

– Ура! – встретила предложение Васька. Ира рассмеялась, окончательно выкидывая из головы отвратительный сон, который снился ей не так давно – но развеялся, как развеялись облака под дыханием весеннего солнца. Захлёбывалась смехом.

Они зашагали бодрей.

Деревянные истуканы провожали семью безразличными взорами.

Обессилевшие на следующие восемнадцать лет.