Свидетель.

Я живу на пятом этаже в панельной девятиэтажке. Окна выходят во двор. Если стоять на балконе и смотреть прямо, видно точно такой же дом, точно такие же окна. В одном из них, на четвёртом этаже, каждый вечер зажигался свет.

Я курил на балконе каждый вечер. Выходил, облокачивался на перила, смотрел в темноту. Телевизор надоедает, книгу читать не всегда есть силы. А тут стоишь, дым пускаешь, и мозг отдыхает. В той квартире напротив жил мужик. Я его видел часто — он выходил на балкон, курил, смотрел в одну точку. Как я. Обычный, небритый, в трениках. Мы никогда не здоровались. Даже не знали, что существуем друг для друга.

Двадцать третье августа. Я запомнил эту дату, потому что на следующий день у сестры день рождения. Был обычный летний вечер . Я вышел покурить около одиннадцати. Окна в доме напротив были открыты, из некоторых орал телевизор, где-то смеялись, кто-то ссорился. Всё как всегда.

В окне четвёртого этажа горел свет. Я смотрел туда, не думая ни о чём. Просто точка, на которой отдыхают глаза.

Сначала я увидел силуэт. Потом второй. Они двигались резко, как в драке. Я не сразу понял, что происходит. Просто два человека мельтешили, и один оттеснял другого к стене. Потом первый упал. Второй наклонился. Я увидел, как его рука поднимается и опускается. Раз. Другой. Третий.

В свете люстры что-то блеснуло. Тонкое, острое.

Я стоял и смотрел. Сигарета догорела до фильтра. Я выронил её, но не пошевелился.

Убийца выпрямился. Постоял с минуту, глядя вниз. Потом подошёл к окну, отодвинул тюль и посмотрел прямо на меня.

Я не знаю, видел ли он моё лицо. Свет на балконе не горел, только из комнаты падала полоса. Но он смотрел в мою сторону. Долго. Потом отдёрнул руку, и тюль упала на место.

Я сполз по стене на корточки. Руки тряслись, в горле пересохло. Минуту, две, пять — не знаю сколько я просидел, прижавшись спиной к холодной стене. Потом достал телефон и вызвал полицию.

Приехали быстро. Я рассказал всё. Показал окно, объяснил, где живёт тот мужик. Меня записали, взяли показания и уехали.

Убитого звали Сергей. Ему было сорок три, работал на стройке, двое детей. Соседи говорили — тихий, выпивал иногда, но без буйства. Убийцу нашли через три дня.

Я не знал, что Сергей сидел за педофилию. Пять лет назад он изнасиловал восьмилетнюю девочку из соседнего подъезда. Отсидел три, вышел по УДО. Вернулся в ту же квартиру. В тот же дом. Где жила та девочка, теперь уже тринадцатилетняя. И её отец.

Геннадий ждал пять лет. Он узнал, когда Сергей выйдет, следил за ним, вычислил расписание. Пришёл вечером, будто поговорить. А потом достал нож.

Я узнал это всё через неделю, когда меня вызвали на допрос. Следователь, немолодой уже мужик с усталыми глазами, сказал: "Вы единственный свидетель. Без ваших показаний дело развалится".

— Я видел, — сказал я. — Всё видел.

Он кивнул и записал.

Перед судом мне пришло письмо. Конверт простой, без обратного адреса. Внутри листок в клетку, вырванный из тетради. Почерк корявый, мужской:

"Я тебя запомнил. Ты стоял на балконе и смотрел. Ты всё видел. Я не прошу тебя молчать. Я прошу тебя подумать. У меня дочь. Ей было восемь. Теперь ей тринадцать. Она боится выходить во двор, потому что он жил рядом. Боится темноты, потому что он приходил вечером. Ей тринадцать, а она до сих пор просыпается с криком. Я убил не человека. Я убил мразь. Если бы твою дочь… но у тебя нет детей. Я узнавал. Тебе легко быть честным. Тебе не за кого бояться. А мне бояться нечего. Я уже всё решил пять лет назад. Просто подумай перед судом".

Я читал это письмо каждый вечер. Сидел на кухне, включал свет и перечитывал. Строка за строкой. До дыр.

У меня правда нет детей. Я один. Работа — дом — балкон — сигареты. Моя жизнь течёт ровно, как вода в трубе. Никто от меня не зависит. Никто не боится темноты из-за меня.

Но каждую ночь я видел тот вечер. Как Геннадий стоит у окна и смотрит на меня. Не зло. Пусто. Как на инструмент. Как на вещь, которая сейчас решит, быть ему на воле или в клетке.

Суд назначили на декабрь. Я пришёл за час, сидел в коридоре на жёсткой скамейке, сжимал паспорт. Мимо провели Геннадия в наручниках. Он был в серой куртке, сгорбленный, небритый. Увидел меня, остановился на секунду и кивнул. Просто кивнул, как знакомому. Конвой дёрнул, повёл дальше.

В зале было холодно. Батареи еле грели, я сидел в куртке и не мог согреться. Судья что-то зачитывала, я не слушал. Смотрел в пол, на свои старые ботинки.

— Свидетель, пройдите к трибуне.

Я встал. Подошёл. Рядом со мной была тумбочка с микрофоном, на ней лежал какой-то бланк.

— Подсудимый, встаньте.

Геннадий встал. Повернулся ко мне. Мы встретились глазами. Он был ниже меня, худой, с глубокими морщинами у рта. Обычный мужик. Как тот, из соседнего подъезда. Как я.

И я вспомнил тот вечер. Как он стоял у окна. Как смотрел на меня. И как я тогда, на балконе, спрятался за стену. Не потому что испугался за себя. Потому что понял: я сейчас решу чужую судьбу. И никто меня об этом не просил.

— Расскажите, что вы видели, — сказала судья.

Я открыл рот. И закрыл.

В зале стало тихо.

— Я ничего не видел, — сказал я. — Темно было. Я просто покурил и ушёл.

Геннадий дёрнулся. Впервые за всё время в его глазах появилось что-то живое. Не благодарность. Удивление. Будто он не ждал.

Адвокат зашумел, прокурор вскочил, судья застучала молотком. А я стоял и думал: сейчас меня посадят за лжесвидетельство. И это правильно. Я выбрал сторону. За это надо платить.

Меня не посадили. Дело развалилось, Геннадия выпустили через полгода по амнистии. Я не следил, не искал встречи. Просто жил дальше.

Но с тех пор я не курю на балконе.

Вообще не подхожу к окну вечером. Сижу в комнате, смотрю телевизор, читаю. Занавески задёрнуты плотно, чтобы ни щёлочки.

Потому что однажды я всё же выглянул. Ночью, не спалось. Подошёл к окну, отдёрнул край тюли.

Он стоял напротив. У стены дома, в тени, но я узнал его фигуру. Стоял и смотрел на моё окно.

Не угрожал. Не махал. Просто стоял и смотрел. Как я тогда. Как свидетель.

Я задёрнул занавеску и больше не подходил к окну по вечерам.