Свидетель из прошлого

Дождь стучал по карнизу с монотонным упорством метролога. Максим стоял посреди гостиной, держа в руках пыльный картонный ящик. «Разбери наконец свои старые штуки», — просила мать уже год. Он выкроил час между дедлайном по архитектуре облачного хранилища и созвоном с заокеанскими коллегами.

В ящике пахло затхлостью и старыми книгами. Лежали значок ГТО, потёртая записная книжка в кожаном переплёте и несколько плёночных фотоальбмов с мраморными разводами на обложках. Максим открыл верхний. Чёрно-белые, затем цветные, выцветшие до акварельных тонов снимки. Молодая бабушка у станка. Дедушка — бравый моряк с усиками. Он листал страницы, его пальцы, привыкшие к клавишам механической клавиатуры, были неловкими с картонными уголками, удерживающими фотографии.

И вот он — отец. Лет тринадцати. Короткая стрижка, рубашка с пионерским галстуком, смущённая улыбка у школьной доски. Максим замер. Он почти не помнил отца живым — тот погиб, когда Максиму было семь. Не на войне, не при подвиге. Глупая, бытовая автокатастрофа на скользкой дороге. Но в семье об этом говорили шёпотом и со странной, горькой двусмысленностью: «Он тогда связался не с теми… волей-неволей оказался в той машине…» Мать замкнулась, выстроив вокруг прошлого непроницаемую стену. Все вопросы утыкались в её усталое: «Оставь, Макс. Не надо раскапывать».

А вот оно, прошлое, смотрело на него со снимка ясными, ничего не знающими глазами. Максим почувствовал знакомый, холодный укол злости. Злости на отца, бросившего их. На мать, хранившую молчание. На эту проклятую тайну, которая стала фундаментом его собственной жизни — жизни, построенной на контроле, логике и цифровой чистоте, где любая проблема имела алгоритм решения.

Он услышал ключ в замке.

— Максим? Ты дома?

— В гостиной, — откликнулся он, не отрывая глаз от фотографии.

Мать вошла, стряхивая с плаща капли дождя. Увидела альбом в его руках. Её лицо, обычно мягкое, мгновенно застыло маской.

— Нашёл ящик, — без эмоций констатировал он. — Кто этот мужчина с отцом на последнем снимке? Тот, в кожаном пальто.

— Не знаю, — автоматически ответила мать, отворачиваясь к вешалке. — Какой-то его приятель.

— Мам. На обороте написано: «С Колей. Август 86». За месяц до его смерти.

Она вздрогнула, будто её ударили током.

— Отдай альбом, Максим. Не надо этого.

— Надо! — голос его сорвался, выдавив наружу годы подавленных вопросов. — Мне уже тридцать четыре! Я имею право знать, как погиб мой отец! Не ту официальную версию, а правду! Что это за «Коля»? Почему ты всегда бледнеешь при его упоминании?

Мать повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы — не печали, а ярости и беспомощности.

— Правду? — прошипела она. — Ты хочешь правду? Правда в том, что твой отец был слабым человеком! Он позволил втянуть себя в грязные истории, думая, что делает как лучше для семьи! Правда в том, что эта правда сломала мне жизнь! И я не хочу, чтобы она сломала тебя! Я делала всё, чтобы ты вырос другим — сильным, независимым, чистым! А ты сейчас лезешь в эту грязь с идеалистическим дурацким упрямством!

Она выхватила альбом из его рук и швырнула обратно в ящик.

— Хватит. Закрой это. Выброси. Или сожги. Мне всё равно.

Она резко развернулась и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью.

Максим стоял, сжав кулаки. В ушах гудело. Он ненавидел эту истерику. Ненавидел эту атмосферу секретности. Он подошёл к окну. На улице разыгралась настоящая гроза. Небо разрывали молнии, раскаты грома сотрясали стёкла. Внезапно погас свет. Ноутбук на столе издал печальный пик и потух. Всё в комнате погрузилось во тьму, нарушаемую только вспышками за окном.

«Идеально, — с горькой усмешкой подумал он. — Полный блэкаут. Никакого облака, никаких серверов. Одна первобытная тьма и первобытные же семейные разборки».

Он потянулся к стакану с водой на столе. В этот момент прямо за окном, с оглушительным треском, ударила молния. Ослепительно-белый свет на миг заполнил всё пространство. Максим почувствовал, как по его руке, касавшейся металлической опоры стола, прошёл сухой, колкий разряд. Тело свела судорога. Стакан выпал из пальцев и разбился.

Но звука падения он не услышал. Вместо него нарастающий, всепоглощающий гул, как будто мир затягивало в гигантскую воронку. Пол ушёл из-под ног. Свет от молнии не гас, а растянулся в бесконечную мерцающую полосу. Картинка перед глазами — гостиная, тёмный силуэт дивана, отсвет дождя на стекле — заколебалась и рассыпалась на пиксели, которые тут же погасли. Не падение, а провал. В тишину. В ничто.

Сознание возвращалось медленно, вместе с ощущениями. Во-первых, холод. Влажный холод промозглого воздуха. Во-вторых, запах. Сырая земля, бензин, угольная пыль и что-то ещё, уютное и знакомое — дым из печных труб. В-третьих, звуки. Где-то далеко лаяла собака. Слышался смех детей. И скрип качелей.

Максим открыл глаза. Над ним было низкое свинцовое небо поздней осени. Он лежал на спине на влажной земле, в колдобине, заросшей жухлой травой. Со звоном в голове он сел.

Он был во дворе. Но не в своём, ухоженном, с детской площадкой из яркого пластика. Перед ним высились пять этажей серой, обшарпанной штукатурки с полосами ржавчины от водостоков. Деревянные рамы, часть стекол заклеена бумажными полосами крест-накрест. На балконах — груды дров, сохнущее бельё, банки с консервацией. У подъезда стояла машина — не гладкий кроссовер, а коробчатая, с округлыми фарами, «Волга» грязно-бежевого цвета.

По двору бежали два мальчишки в спортивных костюмах и кепках. Один нёс в руках палку с привязанной к ней проволокой, на которой трещало и скакало металлическое обручальное кольцо.

— Сашка! Ты чего лёг? Ребята уже на пустыре, давай! — крикнул один из них, пробегая мимо.

Максим оглядел себя. На нём была не его дорогая флисовая толстовка, а короткий, нараспашку, синтетический ветровник синего цвета. Под ним — свитер с оленями. На ногах — кирзовые сапоги, натиравшие пятку.

Он судорожно полез в карман, надеясь на привычный прямоугольник смартфона. Его пальцы наткнулись на несколько монет, гладкий перочинный ножик и… холодный пластик. Он вытащил телефон. Экран был тёмным. Он зажал кнопку питания.

Смартфон вибрировал и показал на секунду логотип, а затем уровень заряда — 2%. А под ним дата — 17 октября 1984 года.

Мир сузился до этого мерцающего экрана. Гул в ушах вернулся, но теперь это был шум собственной крови. Он поднял голову и увидел на стене дома, рядом с газетным киоском «Союзпечать», огромный плакат: «Народ и партия едины!».