Свидетель правды

Глава 1. «Старореченск»
Старореченск начинался не с центра — центр тут был как декорация, которую показывают приезжим, — а с длинных улиц, где дома стояли спина к спине, и между ними тянулись дворы, похожие на колодцы. В этих дворах всегда пахло мокрой штукатуркой, кошачьей мочой и чем-то металлическим, как будто сам воздух был изношенной деталью.

Андрей снимал комнату в пятиэтажке у железной дороги. Комната была правильная: четыре стены, окно, батарея. Ничего лишнего, ничего, что могло бы напомнить о том, что у человека вообще бывает “лишнее”. На подоконнике — чашка с треснувшей ручкой, на полу — сумка с инструментом, у двери — ботинки, которые он ставил носами к выходу. Привычка. Не суеверие — техника.

Он работал ремонтником в частной конторе “Каскад-Сервис”, которая брала всё: от протекающих кранов до “посмотрите, почему у нас искрит”. В конторе его звали просто по фамилии и не спрашивали, откуда он. Это было важнее денег.

Утро началось с диспетчерской — узкого кабинета с чайником, вечной влажной тряпкой на батарее и календарём на стене, где прошлый год так и не сменили. Начальник, Лёвка Панкратов, сидел за столом, как за штурвалом: пузатый, краснолицый, с привычкой говорить на выдохе, будто экономил воздух.

— Морозов, — сказал он, не поднимая глаз от бумажек. — Ты сегодня без фокусов. Понял?

Андрей молча взял наряд. В горле запершило сухо, знакомым предчувствием.

— Я серьёзно, — Панкратов поднял голову. — У нас вчера из администрации звонили. Спросили, кто у нас работает, кто где живёт. Я им говорю: “А что такое?” А они мне: “Профилактика”. Профилактика, Морозов. Понял, да?

Слово “профилактика” прозвучало как “сопровождение”. Слишком близко по интонации. Мышцы между лопатками сжались в твёрдый узел.

— Я здесь ни при чём, — сказал Андрей.

— Все всегда ни при чём, — Панкратов щёлкнул ручкой. — Мне плевать, при чём ты или нет. Мне важно, чтобы ко мне не пришли с бумажкой и не закрыли контору. Так что ты… как бы это… не высовывайся. И не конфликтуй с жильцами. И если кто спрашивает — ты просто мастер. Понял?

Андрей кивнул.

Панкратов смягчился, как человек, который сказал гадость и теперь хочет сделать вид, что это забота.

— Слушай, ты нормально работаешь. Без пьянки, без косяков. Мне такие нужны. Просто… времена такие. Везде эти программы, проверки… — он махнул рукой, будто отгонял комара. — Ладно. Держи адреса.

Андрей вышел, чувствуя, как под кожей шевелится старое напряжение: не страх даже, а готовность к удару. Он ненавидел именно это — когда жизнь выглядит обычной, а внутри уже всё на боевом.

Его отправили “на мелочь”: заменить счётчик воды в доме на другой стороне района. Подъезд встретил его известковой пылью и объявлениями, наклеенными друг на друга так плотно, что бумага стала толще стены.

— Ты из “Каскада”? — спросила женщина на третьем, не открывая дверь полностью.

— Да, — сказал Андрей и поднял папку с нарядом так, чтобы она увидела печать.

Печать успокаивала людей лучше, чем голос.

В квартире было тепло и душно. На кухне стояла новая мебель, а трубы — старые, с облупленной краской, как уставшая кожа. Андрей перекрыл воду, открутил гайки, снял старый счётчик. Вода капала в тазик ровно, как метроном.

Женщина стояла рядом и смотрела ему в руки, как будто боялась, что он украдёт у неё что-то невидимое.

— Говорят, в столице набор открыли, — сказала она, чтобы заполнить тишину. — В “Аврору”. У нас соседка подала. У неё сын… умный. Ему там лучше будет.

Андрей кивнул, не поднимая головы. Он научился кивать так, чтобы разговор не продолжался.

— А вы не думали? — не отставала женщина. — Сейчас же всё… по-человечески. Сопровождение, документы, жильё…

Капля воды упала громче, чем обычно. Андрей почувствовал, как напряглась шея, а во рту стало горько, словно он снова глотал тот стерильный воздух из прошлого.

— Нет, — сказал он. — Мне здесь нормально.

Он поставил новый счётчик, затянул соединения, открыл воду. Струя пошла ровно. Гайки держали. Мир снова стал простым: если затянул — не течёт. Если не затянул — течёт. Никаких колоний, никаких обещаний, никаких писем от мёртвых.

На улице было серо. Старореченск умел быть серым десятками оттенков: мокрый асфальт, грязный снег у бордюров, бетонные остановки, лица в автобусах. Андрей шёл к следующему адресу и ловил себя на том, что считает камеры на фасадах. Не потому что боялся воров — потому что боялся взгляда.

Телефон у него был старый, кнопочный. Без приложений, без “умных” помощников, без синхронизаций. Он держал его выключенным большую часть дня и включал только для звонков начальника. Номер он менял дважды за последние месяцы, но это было скорее ритуалом, чем защитой: если тебя хотят найти, тебя найдут не по номеру.

Вечером он вернулся домой, снял куртку, повесил её на крючок. Проверил замок — один оборот, второй. Пальцы запомнили усилие.

Он не включал телевизор. Телевизор говорил слишком уверенно.

Вместо этого он достал из сумки ноутбук. Старый, с заляпанной крышкой, без наклеек. Он купил его на рынке за наличные, и продавец даже не спросил, зачем ему такой хлам. Ноутбук был как он: медленный, упрямый, с плохой батареей, но ещё работал.

Интернет он подключал через провод, который тянулся от роутера хозяйки через коридор. Роутер был чужой, и это было плохо, но лучше, чем светиться со своим. Он включил ноутбук, подождал, пока вентилятор начнёт гудеть, как старый холодильник, и открыл браузер.

Закладка была одна.

Почта.

Ящик, который он не удалил.

Ему казалось, что если он удалит его, то признает: всё, что было, — не было. А он не имел права признавать это. Не после того, как видел.

Пароль он вводил медленно, не потому что боялся ошибиться, а потому что каждая буква была как шаг по тонкому льду. Он вошёл.

Новых писем не было.

Он обновил страницу. Ничего.

Ещё раз.

Ничего.

Он смотрел на пустоту входящих и чувствовал странное облегчение, которое тут же превращалось в злость на самого себя. Облегчение — потому что тишина означала, что “она” не пишет. Злость — потому что тишина означала, что “её” нет.

Андрей закрыл ноутбук. Комната сразу стала тише, как будто он выключил не устройство, а часть мира.

Он лёг на кровать, не раздеваясь полностью, только снял ботинки. Смотрел в потолок. В голове крутились два простых вопроса, которые он задавал себе каждый вечер, как проверку:

Ты жив?
И если да — зачем?

Сон не приходил. Вместо сна приходили куски: белый свет, запах стерильности, ровный голос, который называл его по имени так, будто имя было номером. Он пытался оттолкнуть это, но память не отталкивается — она просто всплывает.

Когда за окном прошёл поезд, стены дрогнули. Андрей привык к этому дрожанию — оно было честным. Поезд не притворялся заботой.

Он встал, налил воды в чашку с треснувшей ручкой, сделал глоток и подошёл к двери. Прислушался. Тишина подъезда была плотной, как вата.

Он посмотрел в глазок. Никого.

Андрей опустился на корточки и провёл пальцами по нижнему краю двери, там, где дерево встречалось с ковриком. Пыль была смазана. Не сильно, но достаточно, чтобы это заметил человек, который каждый день смотрит на одну и ту же линию.

Он поднял коврик.

Под ним лежала спичка.

Не обычная — покрашенная красным, целиком: и дерево, и головка. Краска была матовая, ровная, заводская, без потёков. Как будто эту спичку делали не для огня, а для знака.

Андрей замер, и в этом коротком замерзании он вспомнил. Не картинкой даже — ощущением: такие спички он видел раньше, в другом городе, в другом времени, когда ещё пытался “разобраться правильно”. Тогда ему сказали, почти шутя: “Красная — значит, тебя взяли в сопровождение. Только ты об этом пока не знаешь”. Кончики его пальцев онемели, как тогда, когда он листал служебные логи с её именем на экране.

ССП не оставляла записок. ССП оставляла метки — чтобы человек сам достроил смысл. Чтобы страх работал вместо охраны.

Он взял спичку двумя пальцами. Она была сухая, лёгкая, ничем не пахла. И всё равно казалась грязной.

На обратной стороне коврика, ближе к стене, он заметил ещё одну деталь: тонкий след мела — маленький крестик, почти незаметный, как случайная царапина. Красная спичка и мел — их “подпись”. Для тех, кто уже знает алфавит.

Андрей аккуратно положил спичку в пустую банку из-под кофе, которую держал для мелочей, и закрутил крышку. Потом стёр мел рукавом — не потому что верил, что это поможет, а потому что не мог оставить у себя на пороге чужой знак.

Он вернул коврик на место, вытер руки о штаны и снова проверил замок.

Два оборота.

Он сел на край кровати и вдруг понял, что весь день старался жить так, будто его нет — а кто-то весь день доказывал ему обратное. И самое мерзкое было даже не в том, что его нашли. А в том, как: без угроз, без шума, без прямого насилия — “по-человечески”.

В темноте комнаты экран телефона мигнул, хотя телефон был выключен. Или ему показалось. Он не взял его сразу. Он ждал секунду, две, три — как будто давая миру шанс объясниться.

Потом всё же включил.

Сеть поймалась не сразу. Старый аппарат думал, как старик, которому нужно время, чтобы узнать лицо.

Никаких пропущенных.

Никаких сообщений.

Только дата и время.

Андрей выключил телефон снова и положил его экраном вниз.

Он лёг, закрыл глаза и попытался представить себе космос — не тот, что на плакатах, а настоящий: холодный, пустой, без обещаний. И вдруг понял, что космос ему теперь кажется менее страшным, чем собственная страна, собственный город, собственный подъезд.

Потому что космос хотя бы честный.

А здесь кто-то мог стоять за дверью и улыбаться так, как будто пришёл помочь.

И это было самым страшным.

Он не уснул.

Только под утро, когда серое небо стало светлее на полтона, Андрей снова открыл ноутбук и ещё раз обновил страницу почты — уже не надеясь и не боясь, а просто потому что иначе не знал, чем занять руки.

Пусто.

Он смотрел на слово “входящие” и думал: пустота — тоже сообщение. Просто его нужно уметь читать.

На кухне за стеной зашевелилась хозяйка, заскрипел табурет. Обычная жизнь начинала свой день.

Андрей встал, надел ботинки носами к выходу и взял сумку с инструментами.

Работа ждала.

А значит — пока что он ещё был жив.