Свинцовая песня. Книга первая

А. Н. Чернецов

СВИНЦОВАЯ ПЕСНЯ

роман

Книга первая. Тропа.

Бой

Апрель 1918 года.

Запах мокрого войлока. Тягучие капли пота из-под смушковой папахи. Тяжелая, намокшая под дождем шинель. Ржавый штык от трехлинейной винтовки.

Обоз, колыхаясь, выбрался из сплошной полосы дождя и, размазывая слякоть, покатился дальше по глубоким колеям бескрайней и тяжелой, как свинец, российской дороги.

Вокруг, сколько хватало глазу, тянулась бурая степь, да мокрые тучи над ней, и только вдали – тусклая щель просвета над самым горизонтом. По хмурому небу кружили черные пятна галок. Вдоль насыпи торчали пеньки от телеграфных столбов. Провода растащили крестьяне, а столбы порубили в топки дезертиры с пробегавших мимо эшелонов.

Головные эскадрона, идущего в сопровождении обоза, рассмотрели впереди на просторе следы недавнего боя. Рассыпанная в грязи пшеница, куски мешковины, перевернутая телега, полдюжины трупов без оружия, шинелей и сапог.

Привалившись, к мертвой лошади, сидел человек. Со лба свисала размотавшаяся окровавленная тряпка, потемневшая под дождем. Красные гусарские чакчиры густо измазаны глиной. На рукаве френча нашита красная звезда. Под распахнутым воротом белела нательная рубаха. От человека на версту несло нестерпимым болезненным жаром, он бредил в сыпняке:

- Не подходи, не подходи зараза, не засти свет!

- Пристрелить его что ли, вашбродь? - обернулся к поручику Костомаров.

- Пулю только тратить, - скривился второй драгун.

- Сам дойдет, - поручик махнул рукой и проехал мимо.

Если бы несколько лет назад поручику, а в недавнем прошлом студенту Киевского университета, Николаю Сурову сказали, что он так легко будет распоряжаться чужой жизнью и абсолютно привычными станут для него и смерть и муки человеческие, Суров бы жестоко оскорбился.

Казалось, совсем недавно сидел он над высоким берегом Днепра, среди цветущих вишневых садов, и в белом душистом мареве сочинял стихи для любимой барышни. Куда все это ушло, рухнуло, провалилось в пропасть в одночасье?

Николай Семенович Суров родился в 1892 году в Киеве, в семье железнодорожного статистика, мечтателя и либерала. В 1904 году Николенька – в ту пору ясный розовощекий мальчуган с прямым пробором в русых волосах, поступил в Первую киевскую Александровскую классическую гимназию. Любимым предметом в то время была для него география. Он мечтал о путешествиях, дальних странах, абордажных схватках с пиратами и стычках с кровожадными индейцами. Окончив гимназию в 1912 году, поступил в Императорский университет св. Владимира в Киеве на историко-филологический факультет, где проучился два года. Здесь, в университетских стенах, стал пробовать силу поэтического пера. Вскоре его первые стихи были опубликованы в киевских журналах.

С началом Первой мировой войны Николай был вынужден прервать учебу. Боялся, что война кончится без него. Эти опасения оказались беспочвенными.

Николай окончил ускоренный курс Николаевского кавалерийского училища, куда попал стараниями отца, ибо тот надеялся, что блеск и соблазны столицы удержат сына в Петербурге и сберегут от фронта. Но Николай в столице не задержался и вскоре был выпущен в чине прапорщика в действующую армию. Попал на Юго-Западный фронт. Затем ранение, уж очень был горяч в первом бою. Лазарет, госпиталь, короткий отпуск и снова фронт.

Воевал на Юго-Западном – до октября 1917-го. После революции недолго побыл в Киеве, вдоволь насмотрелся на причуды самостийной Рады, на щирых украинцев, но страшнее всего было нашествие краскома Муравьева, когда город захлебнулся кровью.

На Елизаветинской улице расположилась пыточная резиденция уездной ЧК. По ночам во дворе заводили двигатели грузовиков, чтобы заглушить крики и стоны терзаемых. В те февральские дни не было, пожалуй, в городе улицы страшней. А по Александровской от Крещатика наверх водили толпы обывателей, студентов, гимназистов, священников, университетских преподавателей и чиновников, домовладельцев и банкиров. В саду у Мариинского дворца день и ночь шла кровавая расправа. Когда в городе начали ловить и вырезать офицеров, Суров переоделся в штатское и подался на Дон.

Вступил в Добровольческую армию в апреле 1918 года, когда белые части откатывались от Екатеринодара, после неудачного штурма города. Армия рассыпалась. Был убит случайным снарядом главнокомандующий – генерал Корнилов. В полках царила неразбериха. Всем заправляло уныние…

Дорога катилась с бугра. Здесь было посуше. Рядом распахнулся куст лозняка, умытый дождем. Над лощиной поднимались тополя. Пегое поле прошлогоднего ковыля трясло по ветру белыми гривами. А по другую сторону дороги, вдоль разбитой колеи тянулась черная пашня.

Обоз остановился. Решили сделать привал. Обозники достали казаны, нарубили дров, плеснули на них керосину, чтобы быстрей занялось. Скоро потянуло над степью сизым дымком.

Вдруг в небе ударило. В лазоревой глубине расцвела белая хризантема шрапнели. Засвистела картечь. На холме, поднимаясь из яра, разворачивалась красная конница. Среди драгун началась паника. Неприятель был уже недалеко, кони перешли на галоп. Красные, спускаясь с холма, разворачивались лавой и стремились охватить весь притулившийся возле костров обоз.

Драгуны вскакивали в седла. Иные уже тронули крупной рысью. Денщик Костомаров метался, пытаясь удержать в поводу лошадей. Суров задремав у костра, заполошно озирался, еще не вполне отдавая себе отчета в опасности.

- Берите лошадей, вашбродь! - истерично орал Костомаров. - Да, берите же, а не то я их щас распущу!

Суров встрепенулся. Кисло воняло пороховым дымом. Нестройно гремели одиночные выстрелы. По степи метались драгуны. Обозники жались к телегам. Издали растекалась красная лава. Дрожали над головами всадников сверкающие клинки. За рекой нарастал орудийный гром. Пулеметы вели свинцовую песню.

Костомаров забросил свое грузное тело в седло. Суров едва успел перехватить уздечку. Некоторое время бежал рядом с лошадью, мешала отяжелевшая шинель. Наконец, подпрыгнув, одним движением вскочил в седло. Шашка ударила по бедру. Роем ныли пули. Свистал ледяной ветер. Конные смешались. Суров скакал меж двумя красными всадниками, касаясь обоих коленями. Звенели, соприкасаясь, стремена. Лица бойцов налиты кровью. Кавалеристы орали и махали шашками, но, очевидно, находились в состоянии боевой ажиотации и не отличали Сурова от своих.

Николай пытался протиснуться между верховыми, но это ему не удавалось. Тогда он осадил коня, пропустил красных и взял направление к чахлой роще. Сердце билось, и в висках стучали стальные молоточки. Всеми силами Николай старался не потерять от ужаса сознание.

Он скакал к спасительной роще, а пока перевел коня на рысь, чтобы сберечь ему силы, если понадобится уходить от настойчивой погони.

По лицу захлестали мокрые ветви. Сбивая колени о стволы осин, Суров сдернул из-за спины карабин и отвел предохранитель. Он помнил, что в обойме всего пять патронов. Боеприпасов в Добровольческой армии не хватало. Тяжесть карабина влила в мышцы успокоение. Для удобства стрельбы, Николай обернул ремень о локоть. На поле нельзя было различить скакавших. Все они словно подернулись серой дымкой промозглого дня. Наконец Суров узнал одного офицера-артиллериста. Он тоже заметил Николая и нырнул к нему в перелесок.

Офицер подъехал ближе, уложил свой карабин в излучину березовой ветки и, едва прицелившись, выстрелил. Атака красных рассыпалась. Драгуны открыли ответный огонь. Суров прицелился и нажал спусковой крючок, затвор слабо щелкнул. Суров открыл патронник, там было пусто. Видимо, во время ночлега, патроны украли…

Красные спешно уходили обратно за холм. За рекой грохотала их артиллерия. Снарядов они не жалели.

- Видать, на батарее – ни одного офицера, - сказал артиллерист. - Неверный прицел взяли, а то бы из нас тут быстро сделали форшмак.

Офицер вытер закопченное лицо и улыбнулся.

***

Позади остались – белый обоз, железнодорожная насыпь, пни телеграфных столбов. Лава красных перевалила за холм. Прошла мимо разбитой телеги. Один из кавалеристов на скаку сдержал коня, и выскочил из седла. Замахнул шашку в ножны и подбежал к раненому. Тот по-прежнему сидел, привалившись к мертвой лошади, бормоча несуразное себе под нос.

- Гонта! Степан! Не узнаешь?

- Руби, что смотришь, вошь белая! - в тифозном бреду раненый не отличал своих от чужих. Он растер на груди распахнутый ворот френча, словно тот мешал ему дышать, дернул с головы окровавленную повязку и устало уронил руку на алые, перепачканные, штаны.

- Гонта, братишка, да как же ты! - суетился кавалерист.

Рядом подлетел и встал, как вкопанный другой красноармеец:

- Уходить надо! Казаки навалились. Худо дело. Айда! За реку они не сунуться.

- Не могу, - кавалерист показал на раненого. - Братишка мой – Гонта Степан. Помоги товарищ!

- Да, он в тифу, - скривился красноармеец, - Доходит.

- Помоги, дорогой товарищ. Не дай лютой смертью пропасть хорошему человеку!

- Эх-ты, голова садовая. Тут со шкуры вот-вот казачье ремней нарежет…

Тем не менее, второй красноармеец соскочил с лошади, вдвоем они закинули раненого в седло и скоро помчались к низкому берегу, где над мостом уже сыпалась картечь, а в небе расцветали бледно-розовые хризантемы шрапнельных разрывов.

А по степи влажным дыханием, полой водой шла весенняя истома. Издали слышался шум мокрых деревьев, вдалеке звенели ручьи. За сучья ракит цеплялись низко идущие, рваные облака. В небе кружились и кричали тревожными голосами черные грачи. И всю эту весеннюю круговерть, и птиц, и серые облака и сорванные ветки нес густой, настойчивый ветер. И в этом вихре, птицы кричали о чем-то новом, смутном, страшном и радостном, от чего у летящих на конях людей, перехватывало дыхание и сильнее билось растревоженное сердце.

Черные птицы, прилетевшие с первым весенним теплым ветром в родные края, искали прежние места свои, но находили только разоренные гнезда. Так начиналась эта весна. Неделю дул южный ветер. В воздухе пахло талым снегом, навозом и прошлогодней травой. Кое-где оголилась черная целина.

Лошади раздували ноздри, чуя весенний ветер. Будто пьяные мотали грязными гривами, взбрыкивали, разбрасывая комья талого снега и влажную землю.

И люди были точно хмельные. Гудели тяжелым, тревожным шумом деревья на ветру. Гудели головы. И хотелось захлестнуть легкие свежим ветром, захлебнуться живым дыханием. Выдохнуть все прежнее, что накопилось в глубине, исторгнуть прелый воздух зимы, с запахом мякины, пыли и мышиного помета. Но не продыхивалось, теснило грудь. И было на душе мутно и тревожно.

Носило по степи запах падали, рыхлого снега, навоза и порохового дыма. Дурели головы от теплого ветра.

Пришла ночь. И все стихло. А к утру пошел дождь. Небо покрылось тяжелыми, сырыми тучами, летевшими с юга на север. От снега не осталось и следа. Широкий простор степи покрыло свинцовым пространством полой воды. Сизые лужи зыбились под ветром. Весело трепались, набухшие почками, тополиные ветви. На востоке, меж разорванных туч, появился и стал стремительно шириться ослепительный пурпурный край неба.

Звенела капель. И весь воздух наполнился веселым звуком падающей воды. Все обилие талого снега устремилось по канавам, лощинам и бороздам. Полные до краев ручьи мчались к реке. И русло ее раздулось, как живот беременной матки. Река вышла из берегов, крутила серые льдины, выдранные с корнем деревья, катила вдаль свои мутные воды.

Разошлись тучи. Синеватый прохладный свет полился с неба. Озарились золотой каймой дали. Огромные озера выросли в низинах и на полях, отражая зеркальной гладью пылающее солнечное зарево.