Свинцовая песня. Книга третья

А. Н. Чернецов

СВИНЦОВАЯ ПЕСНЯ

роман

Книга вторая. Край земли.

Подвал

Апрель – май 1920 года.

Семена Бахина ранило в бою под Туапсе. Две недели провалялся в госпитале, а потом по заданию ревкома отбыл в Мелитополь, где служил теперь учетчиком на лесопилке «Красная коммуна». За рекой Молочной Старобердянское лесничество. Сосновые леса и еловые боры с дубами-великанами, ландшафт для степной Украины непривычный. Поэтому издалека приезжали мужики за бревнами и тесом.

- Товарищ, - семенил за Бахиным какой-то печальный хлебороб, потрясая нарядом, - Ну, как же так? Из какого даля ехал…

- Обождать придется, - отвечал Семен. - Выбраны пиломатериалы. Не могу двадцать кубов дать…

- Куда же мне теперь?

- В губисполком обращайся.

- Так ведь это ж в Екатеринослав ехать! Ближний свет?

- Тогда приезжай недельки через две, раньше не ждем.

Печальный хлебороб отстал. А к Бахину, спрыгнув на ходу с повозки, уже бежал другой проситель. Лошадь его, оставшись без хозяина, сразу остановилась и стала пощипывать траву под штабелями трухлявых, прошлогодних бревен. У просителя один рукав гимнастерки был пустой, засунут под ремень.

- Здорово, боец! - крикнул ему издали Бахин, почуяв своего, брата-красногвардейца.

- С прошением мы, - увечный стянул фуражку. - Нам теперь без лесу хоть пропадай. Пока воевал, вся изба развалилась.

- Где ж ты руку потерял, сердешный?

- Черкесы Эрдели отсекли… Крыша течет, а дома детишки мал мала меньше…

- Прошение с собой?

- А как же! - однорукий ловко вытянул из кармана гимнастерки мятый лист бумаги.

- В каком полку служил? - Бахин изучал криво написанное прошение.

- В 4-м Таманском.

Бахин поставил ногу на пенек, и на коленке подписал бумагу:

- Иди в контору, там скажешь, сколько тебе надо леса.

Однорукий зашелестел в кармане:

- А деньги кому, товарищ дорогой? Сколько там получается на новые-то ассигнации?

- С тебя деньги брать грех, от тебя одна половинка осталась, - усмехнулся Бахин. - Тебе лес бесплатно полагается, как инвалиду Красной армии.

- Вот спасибо, вот уважил! - однорукий прыгнул на дровни, хлестнул свою сивку вожжами и покатил к лесной конторе напевая:

В грязи шагала наша рота,
Спала и грелась у костров,
И треск внезапный пулемета

Мешал согласию рядов.

Вокруг посвистывали пули,
Рвалась коварная шрапнель.
Порывы ветра шапку гнули

И рвали мокрую шинель.

Теплом дышала степная весна. Рои пчел колотились и гудели в ульях, а по дворам мычала скотина. Воды реки Молочной сияли багрянцем заходящего солнца. Высоко в небе собирались стайки легких туч, постепенно алея, тихо двигались к горизонту, укрываясь за ним, словно собирались уснуть там в какой-то неведомой колыбели.

Вечером Бахин пошел на квартиру, которую они с Лизой снимали у здешней хозяйки – бабы вздорной, но домовитой.

В старинных штофах на окне настаивались на травах разноцветные водки. Хозяйка возилась у печи и бормотала вполголоса, словно ни к кому и не обращаясь:

- Когда деникинцы были, жил тут у меня один полковник. Я ему все жалилась, что неправильно они поступают. Надо, мол, снисхождение к народу иметь. Так нельзя... А он все говорил: «Верно, хозяйка, верно, неправильно мы поступаем, нехорошо, а вот все же, как уйдем, станете по нам плакать». А я дура ему не верила. Думала, чего же я за ними за праликами буду плакать-то... А вот теперь плачу... День и ночь все плачем за деникинцами...

Бахин хлебал кулеш. Слушал хозяйкины речи молчком, и только сильнее стискивал челюсти, когда жевал. Сын хозяйки, молодой хлопец посмеивался на материны причитания. Вдруг Бахин глянул на него украдкой и встретился с парнем глазами. У хлопца был такой взгляд, одним словом, даже не раз ходивший в атаку Семен, понял, что не хотел бы попасть в руки этого малословного паренька и его товарищей. А хлопец быстро отвел глаза и как ни в чем не бывало пошел к дверям. Только на ходу бросил матери странную фразу:

- Эх, народ наш беззащитный, безропотный, но есть и те, кто не боится…

Накинул на плечи пиджак и вышел на улицу. За окном рассыпалась трелями тальянка, чей-то озорной голос выводил:

Вместо воли и землицы
Чрезвычайку дали нам.
И советское хозяйство

Насадили тут и там.
Хлеб, скотину забирают,
Пухнет с голоду мужик.
У Еремы взяли сивку,
У Акакия сошник...

Хозяйка еще немного покрутилась по горнице, подвязала голову нарядным платком и, сказав: «Надо к соседке за медком сходить», удалилась.

Вскоре вернулась из школы Лиза. Бахин подошел к ней и нежно взял в ладони ее лицо. Лиза устало улыбнулась. Глаза ее, светлые, как небо на свежем ветре, только еще светлей, твердые и строгие смотрели на него. Почему-то вспомнилась их первая ночь в степи под Ростовом. Вот она стремится к нему навстречу, девушка с золотыми волосами, вьющимися по ветру, а вокруг гудят травы.

Лиза отстранилась и подошла к столу. Села хлебать пустой кулеш. Бахин захотел ее чем-то подвеселить, достал из кармана гимнастерки свернутый вчетверо лист бумаги:

- Вот, - потряс зажатым в кулаке ордером. - Выдали на усиленный паек: четверть фунта селедки, четверть масла подсолнечного, полфунта сливочного, фунт крупы, два коробка спичек.

- Советское изобилие, - Лиза бросила в чашку деревянную ложку с обломанным краем.

- Лиза! - Бахин встал, подошел к окну и начал вертеть дрожащими пальцами самокрутку. Такие разговоры возникали у них теперь почти каждый вечер, и Семен отчаялся втолковать жене, что речи ее до хорошего не доведут. Лиза оправила под ремнем гимнастерку, и пошла по комнате резким шагом, словно на занятиях в классе.

- Эсеры совершили всего три, но абсолютно непростительные ошибки, - говорила она, и румянец разливался по ее белоснежным скулам. - Во-первых, «Война до победного конца», во-вторых – отсутствие сильного лидера, и в-третьих – раскол в партии. Давай, по порядку: партии социалистов-революционеров в период русских революций очень везло! Везло как ни одной другой.

Бахин сел на лавку и обреченно закурил.

- Например, большевикам так не везло никогда, - усмехнулась Лиза, и в смешке этом звякнула сталь. - Большевики буквально выгрызали власть, достигали через волевое усилие и немыслимые жертвы, поэтому и победили. Эсерам власть падала в руки сама и, как минимум, трижды: в 1917-м – в третий период Временного правительства, в 1918-м – во время кризиса власти большевиков, и сейчас – во время антибольшевистских восстаний, которые полыхают по всей стране. И каждый раз эсеры власть профукивали: на общероссийском уровне, на партийном и, наконец, на уровне симпатий народа.

Был в партии эсеров замечательный человек – Виктор Чернов: интеллектуал, потрясающий трибун, идеолог, человек беззаветной личной смелости. Например, году в 1918-м он пришел на большевистский митинг, хотя знал, что у чекистов есть приказ о его аресте. И не просто пришел, а произнес речь перед тысячами рабочих. Да так, что те не позволили чекистам его арестовать.

- Лиза стоит ли? - попытался прервать ее Бахин.

- Стоит, Семен, стоит! Итак, предположим, что эсеры к апрелю 1917-го заключают сепаратный мир с Германией, плюнув на мнение Англии и Франции, перед либеральными правительствами, которых они лебезили, как все русские демократы. После этого, решают земельный вопрос. Ведь советский «декрет о земле» – это эсеровская аграрная реформа. Вместо раскола партии – на левых и правых – идут на союз с социал-демократами (меньшевиками) и создают блок Чернов-Дан. Таким образом, создается абсолютный авторитет у рабочих и крестьян, а это 80% населения. Плюс 10% интеллигенции. А в оппозиции процента 3% черносотенцев и монархистов, которых можно и не учитывать. Ха-ха! И оп-ля мы получаем социальное государство и парламентскую республику уже в 1918 году. Никакой гражданской войны, разрухи, голода и тифа. Большевики не приезжают в пломбированном вагоне. Ленин в лучшем случае получает пост министра путей-сообщений, а Троцкий работает во внешторге. Керенский – министр пропаганды, а еще лучше – иностранных дел. Нет миллионов убитых и замученных. Из минусов – откололись бы страны Балтии, Польша и Финляндия. Если это, конечно, минусы?! Ну, может еще Закавказье. Кстати, в Грузии сейчас меньшевики и там нет такого оголтелого бесправия, террора и голода, как в большевистском раю! Вуаля, и мы живем в замечательной, развитой, благополучной стране.

- Лиза, ты же сама говорила, что история не терпит сослагательного наклонения.

- К сожалению, это так, - Лиза опустила голову. - Виктор Чернов не обладал достаточной политической волей. Союза с меньшевиками не возникло. Лидирующую роль занял Керенский, который заболтался и закривлялся. Партия эсеров раскололась. Левых эсеров взяли к себе большевики, которые могли формировать блоки с кем угодно, решать проблемы любыми средствами, привыкли не отступать и не сдаваться. Что из этого вышло, мы все прекрасно видим.

Вдруг Семен вздрогнул. У дверей в тени стоял какой-то красноармеец.

- Вы ко мне товарищ? - спросил Бахин, пытаясь определить, давно ли парень слушает речь Лизы.

- Мне бы товарища Бахину…

Лиза обернулась:

- А Федя!

- Я вот вам книжки занес, - красноармеец аккуратно держал в руках стопку книг и тетрадей. - Спасибо вам большое….

- Да пустяки, не за что, - махнула рукой Лиза. - Оставьте там.

- Прощения просим, если не вовремя, - парень приподнял фуражку и бочком протиснулся к двери.

- Ну, положь там да иди! - сказал Бахин.

Красноармеец свалил на лавку стопку книг и тихо прикрыл за собой дверь. За окном послышались его торопливые шаги.

- Это что еще за явление? - кивнул на дверь Семен.

- Федя Рванкин, - ответила Лиза, - наш, из ликбеза. Хороший, добрый мальчик, я с ним иногда дополнительно занимаюсь. Очень способный. Уже сносно читает и писать начал. Правда, пока с ошибками.

Лиза улыбнулась, подошла к Семену, обняла его.

- Ты бы все же поосторожней, - сказал Бахин. - Слово, знаешь, не воробей.

- Я агитацию не веду и панических слухов не распространяю, - Лиза обвила рукой его шею. - А о чем я по вечерам говорю с родным мужем – это мое личное дело.

- Слушай, заболтала ты меня совсем со своими эсерами, - вдруг рванулся из ее объятий Семен, - я ведь телеграмму сегодня получил. Гонта с Ольгой приезжают.

Вечером Бахин с Лизой пошли на станцию. Народу полно, некуда яблоку упасть. Мешочники штурмуют вагоны, громоздятся на крыши. Какого-то дядьку дергает за размотавшуюся онучу красноармеец из патруля.

Гонта и Ольга сошли с поезда. У Степана вещмешок за плечами, в руках фибровый чемоданчик. Ольга с небольшим ридикюлем. Старые товарищи обнялись. Женщины их познакомились.

- Как тут у вас Советская власть строится? - спросил Гонта.

- Она с 17-го года строится, никак построиться не может, - усмехнулась Лиза.

Ольга и Степан удивленно переглянулись, но промолчали. Бахин укоризненно покачал головой.

- Нормально дела идут, - сказал он. - По уезду работают четыре продовольственных отряда из Питера. В Петроград и Москву ушло 30 вагонов хлеба. Уезд занесли на почетную «Золотую доску» и премировали – прибыло для населения 27 вагонов мануфактуры.

- Молодцы! - одобрил Гонта.

Бахин повеселел:

- Потом поднаперли опять деникинцы. С июля прошлого года народ тут жил под белыми, а я в это время гнал кадетов к Новороссийску. Там меня и накрыло. Оклемался, опять сюда. Недавно прошла уездная партконференция. Наметили меры по борьбе с разрухой, голодом и тифом. Написали коллективное письмо Ленину. Обещали вождю идти в авангарде социального строительства.

- Вот это правильно, Семен, - оживилась Ольга, - а как местная буржуазия себя ведет? Небось Врангеля дожидаются?

- Ну, черного барона мы надежно в Крыму запечатали, как черта в бутылку загнали, - Бахин замахнул пятерней пшеничный чуб. - А буржуазия? Что ж! Давим их, где только можем. Нацинализируем усадьбы помещиков. Вот, Вознесенский ревком на днях конфисковал два имения братьев Классен.

- Значит все у вас тут в полном порядке? - спросил Гонта.

- Все, да не все, - нахмурился Бахин и замолчал.

- Ну, рассказывай, Семен, в чем дело?

- Безобразия у нас, - сказал Семен. - В местном ЧК такая каша заварилась, сам черт не расхлебает.

- Что за безобразия? - вскинулась Ольга. - Кто допустил?

- Душой и организатором всех безобразий у нас в уездной ЧК стал некий Сашка Хват. Он недавно перекочевал к нам от меньшевиков и вот пробивает себе что есть мочи дорогу к чиновным местам. Рабочие с голоду пухнут – получают по четверть фунта хлеба на человека, а этот гад тем временем пьянки закатывает для начальства.

- Для какого уж тут начальства? - улыбнулась Ольга.

- Зря смеетесь, барышня, - зыркнул на нее Бахин. - Весь местный совет из мещан от большевизма. И эти пиры, как ни странно, очень помогают Сашке в его темных делах. Не обладая никакими данными, чтобы иметь хоть какое-нибудь влияние в рабочих массах, Сашка обладает всеми данными, чтобы нравиться начальству. Вот и пошел в гору. Типичный карьерист, приспособленец и пролаза. Сейчас исполняет обязанности начальника местного ЧК. Думаю, скоро в должности утвердят.

Ольга с Гонтой загадочно улыбнулись друг другу.

- Прежний-то начальник ЧК – наш был! Проверенный товарищ. Старый большевик. Сгорел на такой работе. Нервами испекся. В госпиталь его увезли. А этот гад вишь прижился и все ему нипочем.

- Ты часом краски не сильно сгущаешь, друг дорогой, - обернулся на ходу Степан.

- Да говорю тебе, Хват – тот еще фрукт! - вскипел Бахин. - Пока белые тут были, отсиживался дома, а как наши пришли, пролез в ЧК, и такие дела теперь наворачивает, чертям тошно! Лезет по трупам в верхний эшелон власти, аж оскальзывается.

- Значит, говоришь, карьерист твой Сашка Хват?

- Мой?! - возмутился Бахин. - Да, на черта он мне сдался?! Сволочь! Гад! Взял себе помощником некоего Хмару. Был у нас, помню, в конной бригаде тоже какой-то Хмара. Говорят, он и комиссара нашего Мартинсона убил. Тот это Хмара или нет, не знаю. И ребят, которые того гада в лицо знали, поразбросало войной. Кто погиб за светлое будущее трудового народа, кто до сих пор на фронтах бьется. Не у кого спросить. Но про этого Омельяна имею верные сведения, что служил у петлюровцев. Вот только доказать пока не могу …

- Весело тут у вас, - Ольга покачала головой. - А мы-то думали, отдохнем в тылу.

- Да замесили пауки паутину, - вздохнул Бахин. - Что ж это выходит, товарищ Гонта? Мы за свободу бились, крови своей не жалели, а кто плоды пожинает? Эти? Гады да приспособленцы, которые по тылам жир нагуливали?!

- Ну, что ты Семен, честное слово: все у него гады! - Гонта приобнял Ольгу. - Ведите в гости, что ли. Как тут жизнь-то вообще? Мы люди фронтовые, нам отдых требуется.

- В выходные, я уж договорился, поедем на Молочный лиман, - быстро заговорил Бахин. - Говорят, там рыбалка отличная …

И вдруг осекся. Опустил голову.

- Не беспокойся, Семен, - сказала Ольга. - С этим Хватом разберутся, дай срок. Вот Степан сам дело на контроль возьмет.

- Трудно будет, - вздохнул Бахин. Скользкая личность.

- Разберемся, - похлопал его по плечу Гонта, - Разберемся. Не горячись…

И товарищи пошагали на квартиру Бахиных.

Оказавшись в плену у белых, Омельян Хмара провоевал в рядах добровольцев не больше недели. Под Одессой угодил в плен к большевикам. Записался добровольцем в Красную армию, а еще через неделю по состоянию здоровья уехал в тыл. Скрылся, чтобы не мелькать в тех местах, где его хорошо знали. Решил переждать в небольшом городке. Пока красная конница метала по степи гайдамаков, петлюровский полковник Хмара, сбрил оселедец, выбросил шапку со шлыком и затаился Мелитополе.

Вскоре поступил работать в местную ЧК исполнителем. Кровью он не брезговал, работал исправно. В качестве дополнительной оплаты, снимал с убитых одежду и обувь. Поселился у одной нахальной бабы-спекулянтки, скоро сошелся с ней и стала она торговать на рынке одеждой казенных Хмарой людей.

С утра Хмара дремал на табурете, пока новый начальник ЧК Хват допрашивал очередного арестанта. Это был полный брюнет, поминутно промокающий лоб атласным носовым платком. Допрос продолжался второй час. Впрочем, велся в довольно вежливом тоне. Покончив с анкетными данными, изрядно накачав нервную систему арестованного, Хват наконец спросил:

- Вам известно, в чем ваше преступление?

- Нет, - ответил арестованный, обливаясь потом.

- Ваше преступление в том, что вы – сын адмирала Канина.

- Но, - возразил толстяк, - мой отец умер.

- Нам это известно, но вы остаетесь его сыном, и в ваших жилах течет голубая кровь.

- Я не выбирал себе родителей, - затряс щеками брюнет. - Не спрашивая меня о моих личных политических взглядах, вы ставите мне в вину только то, что мой отец адмирал. А если бы он был сапожником, вы бы меня похвалили?

Хват рассмеялся:

- Сапожники тоже разные бывают. Сейчас речь не об этом. Мы с вами набросали список ваших родственников, которые живут за границей и в Крыму. Так?

- Да, - вздрогнул сын адмирала.

- С кем из них вы поддерживаете отношения?

- Ни с кем!

- Вы не торопитесь, подумайте…

- Клянусь могилой матери! Ни с кем не поддерживаю никаких отношений!

- А с вашей двоюродной сестрой из Ростова?

- Я не имею о ней никаких известий.

- Странно, а задержанный нами ювелир Смидович рассказал, что вы передали ему брошь с сапфиром, якобы имущество вашей сестры. Как же это понимать?

Толстяк затрясся. Гроздья пота выступили на его пунцовом лбу.

- Я… я… это не я… Меня оклеветали.

- Давайте с вами договоримся, ЧК – организация серьезная. Так?

- Да, - судорожно сглотнул арестованный.

- Клеветой не занимается. Так?

Толстяк закивал головой и на протокол допроса посыпались капли пота.

- Поэтому вы сейчас пойдете в камеру и хорошенечко подумаете, а завтра составите подробный список сокрытых вами ценностей и скажете, где они хранятся.

Брюнет поник головой.

- Часовой! - крикнул Хват так, что арестованный вздрогнул. - Увести.

Когда дверь за брюнетом закрылось, Хмара открыл один глаз:

- А може надо было ему трошки дюзнуть у пыку?

- Брось, Омельян. Эти буржуи так друг друга запугали зверствами чрезвычаек, что нам и делать уже ничего не надо. Завтра в зубах список притащит.

***

Ольгу и Степана по направлению губкома поселили в бывшем особняке, а ныне – пролетарском общежитием исполкома. Разместили в малюсенькой комнатке. Ольга спала на самодельной кровати, а Гонта на полу. Столовались скромно. Ужин обычно состоял из куска хлеба, нескольких яиц, да еще иногда прикупали на базаре молока.

Утром Гонта пошел в уездную ЧК. Показал дежурному мандат, узнал, где находится кабинет начальника, поднялся на второй этаж.

- Здравствуйте, - Гонта открыл дверь.

- Вы, товарищ, почему врываетесь? - начальник грозно смотрел на посетителя. - Да, еще без доклада! Вас, кто пропустил?

Глаза чекиста сверкнули гневом. Синевато-бледное лицо с узким лбом, редкими светлыми волосиками и водянистыми глазами стало похоже на мордочку рассерженной крысы.

- Да, зачем же сразу шуметь? - улыбнулся спокойно Гонта. - С кем имею честь?

Хозяин кабинета поднялся из-за стола:

- Вы говорите с начальником уездной ЧК. Меня зовут Александр Хват.

Видимо был расчет, что после этих слов Гонта присядет на задние лапки и залебезит, но Степан, также улыбаясь, подошел к столу и протянул Хвату мандат:

- А я думал, вы всего лишь временно исполняете обязанности? Тогда позвольте представиться, новый начальник уездной ЧК. Степан Гонта.

И куда делся прежний грозный чекист? Хват сразу засуетился, и с улыбкой полового, выскочил с места, притащил из угла мягкое кресло поближе к столу, принялся усаживать Гонту, непрерывно напевая елейным голосом:

- Так ведь это я только так… Для скорости речи… Уж так вас ждали, товарищ начальник… Дел невпроворот… закрутился…

Гонта внимательно следил за Хватом. Чужой выделки был товарищ. Привык уже ставить себя большим начальством и вдруг такой сюрприз! Авторитет боится потерять... Все стали авторитеты...

- Значит вы теперь будете на должности? - уныло спросил Хват.

- Так дело-то не в чинах, - усмехнулся Гонта. - Ведь не прежнее время, чтобы ради крестиков стараться. Какая разница, кто начальник, а кто нет. Все мы рядовые солдаты революции. Так ведь?

- Разумеется, - чекист отвел взгляд. - Главное порядок навести.

- Вот здесь я с вами полностью согласен, - сказал Гонта.

По коридорам сновали чекисты, заигрывали с машинистками. Из кабинетов доносился дробный стук каблучков и печатных машинок. Начинался обычный рабочий день.

Тем временем Гонта принимал дела и чем глубже он погружался в изучение документов уездной чрезвычайной комиссии, тем сильнее раскаленный штык отчаяния проникал в его сердце. Гонта листал доклад Хвата. Доклад был писанный, с обозначением цифр задержанных спекулянтов, конфискованных товаров, количества арестованных и расстрелянных за контрреволюцию. Гонта трижды проверил, кто арестован и кто расстрелян. По социальному положению и по политическому направлению. Оказалось, что громадное большинство арестованных и расстрелянных – это рабочие и крестьяне.

Гонта подошел к окну, открыл форточку, закурил. Среди казненных не было ни одного члена партии кадетов, ни одного монархиста, а все сплошь крестьяне да рабочие. Были среди них эсеры, были и меньшевики, но большей частью беспартийные – обычные люди. Никак не мог успокоиться Гонта, взял папку и пошел к Хвату.

Прочитанный доклад гневным огнем накалил сердце Степана. Гонта шел по коридору, и словно темная туча находила ему на лицо. И тут Степан увидел Хмару. Тот шел, пожимая руки сотрудникам. Гонта сразу его узнал, с ним он пил самогон летом восемнадцатого года в безымянном селе, которое накануне пощипали хлопцы атамана, агитировал его и сделал командиром бригады, основу которой составили конные сотни Хмары и 2-й полк, сформированный из шахтеров, матросов, крестьян из окрестных хуторов. Неужто и, правда, это он повинен в смерти комиссара Мартинсона? Вся эта темная история произошла, когда Степан был уже в Царицыне. Спросить Гонта не успел, Хмара сделал пустые глаза и, словно не узнав, быстро проскочил мимо.

Гонта постоял немного, и решил выяснить насчет Хмары чуть позже. Степан шагнул в кабинет Хвата. Швырнул папку на стол:

- Товарищ Хват, потрудитесь-ка объяснить, за что были расстреляны рабочие железнодорожники?

Хват просмотрел список и спокойно отодвинул лист бумаги на край стола:

- Ах, эти… Да они шептуны.

- Только за это и были расстреляны?

- Да.

- На что же это похоже? - возмутился Гонта. - Если и все остальные рабочие и крестьяне расстреляны только за то, что они шептуны, то получается при нашей власти рабочим не только говорить, но и шептать уже запрещается?

Хват ничего на это не возразил.

- Следует круто изменить линию ЧК! - Гонта ударил кулаком по столу. - И ни рабочих, ни крестьян не расстреливать, кроме как за попытку террора, и при этом в каждом случае вести самое тщательное расследование для установления виновности. Общая линия ЧК должна быть направлена против буржуазии, помещиков, попов. И чем правее направление врага, тем круче расправа. А то, что ж это получается?

Гонта сел на табурет.

- Я, конечно, у вас человек новый, но ведь так же нельзя.

- Возможно были перегибы, - глаза Сашки Хвата забегали. - На все людей не хватает...

Хват продолжал громоздить одно за другим новые оправдания, а Гонта пристально смотрел ему в лицо и все больше убеждался, что перед ним человек лживый, лицемерный, зараженный уже бюрократизмом, карьеризмом, желанием властвовать.

После неприятного этого разговора вышел Гонта на улицу.

Ветер рвал с тумбы отклеившуюся афишу. Рядом, в драной шинели, в распухших, съехавших обмотках, стоял человек. Гонта сразу признал его – Иван Серебров из Народного полка.

- Иван! - окликнул Гонта товарища. Тот нехотя оглянулся, подошел. Поздоровались.

- И ты значит, тут служишь, товарищ Гонта? - с горькой усмешкой кивнул Иван на бывшее здание городской управы, где теперь располагалась уездная ЧК.

- Партия приказала, а наше дело военное.

- Да-а… А ведь ты нам неправду на фронте говорил, товарищ Гонта, - сказал Серебров и пристально посмотрел на Степана.

- Какую неправду? - удивился Гонта. - Я говорил и говорю только правду.

- Да я тоже думал, что ты правду говоришь, а теперь знаю, что нет.

- С чего ты взял, Иван?

- Да уж знаю.

- Ну и мне скажи.

- Ты говорил, что Советская власть против попов, да панов, а крестьян и рабочих не расстреливает. Говорил?

- Так, - потупился Гонта.

- А где же сосед мой Микола? Где Пантелей Ухин? Правдин Игнат? Со мной вместе Деникина били, а теперь в оврагах лежат! От чекистской злой пули смерть приняли.

- Точно говоришь?

- Верное слово.

- Я узнаю, - сказал Гонта. - А если это неправда?

- Неправда? Расстреляй тогда и меня, если это неправда!

Гонта обнял Сереброва за плечо и отвел в сторону.

- Не кричи, браток. Ты мне лучше расскажи, товарищ мой дорогой Серебров Иван, все по порядку. Не держи обиду, словно камень за пазухой. Я теперь тут начальник. Специально прислан из губЧК во всем разобраться. Так что толкуй, как все это случилось?

- Да уж так! - горячился Иван. - Враги в чеке засели. Хочешь, я тебе поименно всех назову? Честь по чести все изложу в письменном виде, а ты дашь бумаге законный ход.

- А доказательства? - спросил Гонта.

- Ты ж теперь начальник! На черта тебе доказательства?

- Что ж это выходит, ты мне донос состряпаешь? А я за здорово живешь, людей под расстрел подведу?

- Людей? - вспылил Серебров. - Да рази ж это люди? Сволочи, крохоборы! Исподним с убитых торгуют!

- Не кипятись, Иван, - Гонта похлопал его по плечу, - разберемся. Дело такое, можно дров наломать. Человека испакостить ничего не стоит. От страха человек подлеет.

- Ну, как знаешь, - сказал Иван.

И каждый пошел своей дорогой. Но разговор с Иваном обдал Гонту как ведром колодезной воды. Вот оно что! За спиной народа, прикрываясь авторитетом партии, тайно расстреливают рабочих, творят темные дела, втаптывают в грязь имя Советской власти. Нет, не бывать тому! И дал себе слово Гонта провести тщательное расследование и во всем как следует разобраться.

После того, как Гонта покинул кабинет, Хват тут же вызвал к себе Хмару:

- Видал гуся?

- Кто таков? - спросил Омельян.

- Начальник новый?

- Это что же, выходит тебе не доверяют?

- Значит так, раз варяга прислали.

- Что ж мы своими силами не управимся? На черта он нам сдался?

- Может проверяют нас, а может?...

Хват обернулся на дверь и, понизив голос, продолжил:

- Два медведя в одной берлоге не уживутся. Понял меня?

- Предлагаешь хлопнуть? - оскалился Хмара.

- Да погоди ты! Тебе лишь бы хлопать…

- А що? Дело не хитрое.

- Тут надо подойти с умом. Хлопнешь одного, завтра другого пришлют. Надо Гонту этого таким дегтем выгваздать, чтобы вовек не отмылся.

- Легко сказать. Какие за ним грешки? Человек только прибыл…

- Это и хорошо, - потер руки Хват. - Толком его здесь никто не знает, пойдет на дно, никто за ним не потянется. Тут главное, быстро сработать. Обделаем все сами, а наверх бумагу, так мол и так – не оправдал доверия, пошел вразрез с политикой партии.

- А если проверку пришлют? - засомневался Хмара.

- Если да кабы! - передразнил Хват. - Пока пришлют, все будет шито-крыто. Да, и когда проверки присылать, вон под Перекопом какая кутерьма идет. Все на Врангеля! Слыхал?

- Под шумок, значит, предлагаешь это дело провернуть?

- Только лишнего не болтай. Язык держи за зубами.

- Ученого учить – только портить. Мы, товарищ Хват, тут еще свою линию докажем!

С этого момента началось в уездной ЧК подспудное противостояние. Большинство сотрудников по обыкновению заняли нейтральную позицию, и ждали чья возьмет. На стороне Хвата открыто выступили Омельян Хмара и секретарша Алевтина, с которой жил Хват. То есть, в сущности, очень немногие. Да вот только Гонта, как человек новый, совсем оказался в одиночестве. Догадывался Степан, что биться придется всерьез, вот только не думал, что насмерть.

Ольга работала в местном исполкоме, где всегда толпился народ. Дежурные красногвардейцы иногда были вынуждены разгружать исполком, сами разрешали многие вопросы или, опрашивая посетителей на входе, направляли их то к одному, то к другому товарищу по специальности.

Для заседаний сотрудникам исполкома никогда не хватало дня. Поэтому собрания всегда затягивались до глубокой ночи. Первым делом избрали председателя городского Совета –старого рабочего Гаврилова с завода Зафермана. В дни подполья, белые уничтожили семью Гаврилова и сожгли его дом. Поэтому председатель спал теперь в своем кабинете на столах, без всякой постели, подложив под голову стопку газет, укрывшись ватным пиджаком.

Утром Ольга заскочила к нему. Гаврилов умывался из ведра холодной водой прямо в кабинете. Глаза его были намылены, и он, не видя, кто пришел, обернулся на хлопок двери.

- Полей-ка мне из корца, товарищ, - сказал председатель.

Ольга улыбнулась, зачерпнула и выплеснула ему на мыльную шею из ковша ледяной воды.

- Ух-ты! - отфыркивался Гаврилов. Протер полотенцем лицо и увидел Ольгу:

- Ой, вот же конфуз! Извиняйте, барышня, что неодетый…

- Ничего, - усмехнулась Ольга. - Одевайся, я по делу.

Гаврилов натянул рубашку и стал расчесывать седеющие волосы поломанным гребнем.

- Как обживаетесь у нас? - спросил председатель.

- Спасибо, хорошо.

- Ну, что там у тебя за дела неотложные?

- У товарища Веревкина, - начала Ольга, - жена родила и заболела чем-то, доктор прописал легкую пищу, а Фоменко почему-то не выдает ни рису, ни сахару, ни белой муки.

- А ты?

- Что я? Я позвонила ему, а его на месте нет. В Екатеринослав уехал. Другие тоже ничего не знают.

- Выходит, человек у нас помереть может, прежде чем получит что надо, - председатель покачал головой. - Ну, Оля, а если бы меня на месте не нашла, что же бабе его ложиться да помирать? Какое впечатление о нас составится у рабочих? Ты напиши записку от меня, да выругай их как надо.

- Хорошо. Еще вот что. Лебедева приходила от имени женщин-коммунарок просила прочитать реферат «Зарождение человеческого общества», какой я читала для ответственных работников. Так что сегодня вечером на заседании меня не будет.

- Ну, это неспешно. Напомни потом. Еще что?

- Телефонограмма от губвоенкома Петренко с просьбой немедленно сообщить, какого и сколько оружия имеет исполком.

- Зачем это ему?

- Не знаю. Должно быть, готовят рабочий батальон против Врангеля.

- Так. Ну, с этим я сам попозже разберусь. Вот у меня к тебе какой вопрос: твой мужик начальником у нас в ЧК теперь работает?

- Да, а что?

- Попросила бы его помочь местной милиции. Заедает нас, понимаешь, банда Коваля. Крутится гад вокруг Семеновки, а пошлем отряд и нет его. Людей не хватает, все части на фронт идут.

- Большая банда? - спросила Ольга

- Да дурней с сотню, но у них орудия, штук десять пулеметов.

- Десять пулеметов – это серьезно, - Ольга закусила губу, - а что же сами? Не можете связаться с уездной ЧК?

- Дак ведь, дочка, через своих людей всегда сподручнее.

Гаврилов рассмеялся, улыбнулась и Ольга, обещала помочь.

До вечера она работала в исполкоме, потом бегала к женщинам-коммунаркам, читала им реферат. Домой пришла возле полуночи.

Гонта работал за столом. Горела желтым уютным светом лампа. Ольга сняла тужурку, прилегла на узкой кровати.

- Который час? - спросил Степан.

- Без четверти.

- Ну, пора и передохнуть…

- Ты же не закончил доклад?

- Значит четверть часа, куда ни шло, жертвую на алтарь моей любви к тебе.

- Ах, вот это щедрость, товарищ Гонта. Только не знаю, достойна ли я такой жертвы…

- Отставить мещанское кокетство! - и Гонта набросился на Ольгу.

Однако на короткой девичьей кровати они не поместились, и Гонта стащил на пол длинную кавалерийскую шинель. За четверть часа они не управились…

Уездная ЧК располагалась в особняке на Бульварной улице, в помещении бывшей городской управы. Каждый день Гонта ходил туда и все внимательней присматривался к своему заместителю – Сашке Хвату. Степан не мог отделаться от мысли, что и тот изучает его. В глазах Хвата светло-серых, подернутых мутной пленкой, пробегала хитрая и проворная мыслишка. Сначала Гонта не понимал, что мелькает в этих глазах, а потом, кто-то из сотрудников сказал между делом:

- Хват – гроза всего города и уезда.

- Да? Вот не знал, - Гонта от души расхохотался.

- Почему вы смеетесь?

- Смешно.

«Вот значит как», - подумал Гонта, - «нарочно держит курс на страшного. Тоже мне король террора», - и лицо скривила гримаса презрения, - «Экая ведь пакость. Ну, да черт с ним».

Впечатление ужаса Хват надеялся вселить и в Степана, но кроме отвращения ничего к себе не вызывал. Каждый раз теперь в его присутствии Гонта испытывал физическое чувство брезгливости.

«И помощничка ведь себе выбрал под стать, - размышлял Гонта. - Вот ведь парочка – гусь да гагарочка».

В финотделе, куда Степан случайно заглянул после обеда, уже никого не оказалось. Гонта прошелся по кабинетам. Один из служащих в это время спал, в остальных комнатах – никого не было.

Вечера местные чекисты проводили в театрах да ресторанах. А меж тем ситуация вокруг города складывалась взрывоопасная. Уполномоченный из уезда доносил:

«За последнее время, мною замечено, что в поселки, где сосредоточены тыловые учреждения, сползлись с разных концов уезда контрреволюционные и спекулятивные элементы. Проникли во все советские учреждения. Сильно развит саботаж. Во главе волостных исполкомов стало кулачество. Заведующий наробразом Гаенко именует себя анархистом, а секретарь того же наробраза Харченко – бывший секретарь уездного старосты и ярый петлюровец, в свое время издевался над арестованными товарищами. Никакой работы там нет. Подведомственные ему органы в ужасном состоянии, в особенности детские учреждения. Дети больны и оборваны, лечения никакого нет, грязь отчаянная, присмотр за детьми отсутствует. Дети в большинстве от четырех до семи лет сами убирают и моют полы, а в наробразе этого не видят. Зато открытая петлюровская агитация идет полным ходом.

К сахарному заводу примазались все спецы-директора, только что вернувшиеся из деникинского стана. Везде пристроили своих родственников и в достаточной степени забронировались от фронта. Ведется агитация против Советской власти.

К райспирту примазались бывшие офицеры, поведение коих весьма подозрительно. Сильно развит петлюровский и польский шпионаж».

В ЧК явно творилось неладное. И очень скоро Гонта понял – ему одному в этой схватке не совладать. Поразмыслив, отправился Степан на станцию, чтобы связаться по телеграфу с Москвой и посоветоваться со старинным товарищем Максимом Свириным, который служил у Дзержинского, в центральном аппарате ВЧК. Но со станции Гонту по телефону вызвали в губком, и пришлось Степану на двое суток задержаться в Екатеринославе.

Тут-то Хват и начал действовать.

Вечером в избу прибежала встревоженная хозяйка и разбудила, задремавшего у печи Бахина.

- Вставай! Жену твою в чеку забрали!

- Что? - Семен спросонья тер глаза.

- Лизку твою, говорю, заарестовали!

- Как?

- Да почем я знаю как? Пришли красные армейцы в школу, взяли за хибот и в стойло. У них ить это не заржавеет.

- Постой-ка…

- Да чего стоять, беги друга своего зови, начальника, а то ее там быстро на распыл пустят.

- Уехал друг…

Бахин как-то сразу очнулся и все понял до точки. Быстро застегнул ремень, надвинул на лоб фуражку и пошел в ЧК. В приемной его протомили целый час. Наконец Хват вызвал к себе в кабинет. Бахин чеканил каждое слово:

- Что ж это ты героев гражданской войны, на фронтах изранетых, в коридорах мутылишь, товарищ Хват?

- Не кипятись, товарищ Сеня, - елейно запел Хват, но медок этот горчил. - Сам понимаешь, дел уйма. Врангель на пороге стоит. Ухо надо держать востро... Присаживайся.

Бахин взял табуретку, подсел к столу. И пошла круговерть. Хват тряс перед лицом Семена клочком бумаги, на котором печатными буквами был накарябан донос:

- Да ты читай, все же написано. Что ж ты отворачиваешься? Вот и подпись красноармейца Федора Рванкина стоит. Сознательный боец, между прочим. Честно и откровенно указывает парень, что жена твоя в домашних условиях ведет эсеровскую пропаганду и выступает против Советской власти.

- Вот значит как?! Думаешь, не знаю под кого, ты гад, копаешь?!!!

Бахин встал, гордо расправил плечи, и приготовился сказать Хвату в лицо все, что о нем думает, но не успел, а еще минут примерно через пятнадцать уже сидел в подвале ЧК.

Ольга узнала об аресте Бахина только на следующее утро. Пошла разбираться и больше ее в исполкоме никто не видел.

Хват потирал руки от удовольствия:

- Ишь свили гнездо! Да их тут целая шайка – врагов революции!

Помощник его – Омельян Хмара посмеивался в углу.

Гонта приехал из Екатеринослава только к вечеру. Ольгу дома не застал и пошел к Бахиным. Там-то ихняя хозяйка ему все и рассказала. Гонта вернулся к себе, и сел за стол. Зажег лампу. Задумался.

Серо на улице. Сумерки. Тихо. Не шелохнется лист на дереве. Глубокое небо и бледные, мерцающие звезды на нем, борются с отцветающим блеском дня. Туманно.

Гонта зажал голову в ладонях: «Бахин предлагал порыбачить, а я не поехал. Все времени нет. Хотя бы не рыбачить, а полежать на свежем воздухе. Глаза в звездное небо, слушая шепот и говор воды, как в детстве. Да, все не сейчас. Собственно, я ведь это только тогда в малом детстве испытал, больше и не довелось. Все некогда».

Так, думал Гонта вразброд. Мысли перекинулись на Хвата: «Один сотрудник, говорил о нем: хочет наводить страх. Тренирует в людях ужас по отношению к собственной персоне. Был бы из рабочей среды, вряд ли гнилью такой оказался. Рабочему человеку труднее стать пакостником. К привольной и сладкой жизни рабочий не привык, а тяжелее его доли трудно изобрести. Нечем напугать. Вот и держатся одной стороны. Если провокаторы, предатели, сволочи среди рабочих людей редкое исключение, то среди интеллигенции скорее, обратное явление. Честный революционер – исключение, в виде белой вороны. Вот почему я и думаю, если пакостит, то скорее всего интеллигент. Хотя, с другой стороны, ведь не в поле вырос, а среди людей. Книги читал правильные, умные, добрые. Неужели ничему не научили они его. Откуда в нем трусость, подлость, себялюбие? Людскими жизнями готов себе дорогу выстелить. Зачем? Один барыш – личное удобство, тихий закуток для гнилой души. За это тихое удобство будет убивать, калечить, ломать жизни людские».

Гонта глянул на ходики. Несмотря на поздний час решил идти в ЧК. Знал, что ждут. Еще на станции заметил двух соглядатаев. Покрутились, понюхали атмосферу и смылись. Верный знак – западня.

Волчьим нюхом чуял Гонта. Знал, на что шел. На всякий случай написал письмо и велел соседу передать послание только Максиму Свирину в собственные руки. Степан опоясался ремнем, вложил револьвер в кобуру, подумал, сунул в карман галифе небольшой дамский браунинг и пошел в ЧК разбираться.

Он поднялся в свой кабинет. Хват привстал из-за стола и похабно улыбнулся.

- Что тут происходит, черти б вас забрали?!! - громовым басом гаркнул с порога Степан.

- Присаживайтесь, товарищ Гонта, - Хват указал на стул. - Вы у нас человек новый, в обстановке пока не разобрались, поэтому я вам бы порекомендовал вести себя поспокойнее.

- Да уж, какое тут к чертям собачьим спокойствие!

- Тише, тише…

Хмара по-хозяйски развалился за столом. В кабинет прошмыгнул Хмара, закрыл дверь на ключ и встал за спиной Гонты. Степан присел на табурет, и достал кисет из кармана:

- Не зря значит в народе про большевиков-коммунистов теперь говорят, что уподобились попам, которые про разные святости говорят, а сами в них не верят. Понахапали себе разного добра, а другим говорят: ничего лишнего человеку не надо. Спрашивают люди: ну, какие это коммунисты, зачем их в партию принимают? Вот приехал я к вам сюда, пришел в первый день в ЧК, захожу в кабинет, а сотрудник спит. Другой одеждой с убитых на базаре торгует! Врангель на пороге стоит, а у вас никакого намека на порядок. Каждый под себя гребет, боится не успеть. А начальнику и дела нет, он тоже из подследственных оброк выколачивает. Вижу, вкусили вы власти! Так вспахали под собой почву, что народ скоро разбегаться начнет от Советской власти!

Гонта зажал в кулаке кисет и глянул на Хвата.

- За что людей мордуете?!!

Хват смотрел на Степана и глаза его наливались кровью. Все его тщедушное тело ходило ходуном от ненависти. Смазливое лицо исказила гримаса. Но сказать поперек боялся. Молчал. Гонта начал медленно подниматься со стула:

- Вы что тут в самом деле устроили за феодальный улус? Князьками себя возомнили? Да я вас…

Голос Степана сорвался, сзади его за горло крепкой рукой обхватил Хмара.

- Ты нас на бас не бери, товарищ Гонта, - Хмара сжимал шею Степана стальной рукой и, надавив на плечо, усадил на место. Вынул у него из кобуры револьвер.

- А баба твоя красивая, - усмехнулся Хмара, - вот мы сегодня ночью с ней и побалуемся…

Гонта почувствовал на своем лице гнилое, прокуренное дыхание Хмары. Кровь ударила Степану в голову. Одним движением он ухватил Хмару за локоть и перебросил через голову. Тот рухнул на стол, как тряпичная кукла и тяжелыми сапогами сбил Хвата с табуретки. По кабинету разлетелся смерч бумаг. Рухнула и вдребезги разлетелась чернильница. Гонта поднялся, дернул из кармана браунинг. Хват вскочил, ошалело глядя ему в злое лицо. Черное дуло, как гипноз. Две пули вошли Хвату, одна в лоб, а вторая под глазом. Гонта подошел к Хмаре. Тот копошился среди доносов в луже чернил.

- Не вбивай мени, не вбивай мени, браток, - шептал Хмара, пытаясь подняться.

- Волчий потрох тебе браток, - сказал Гонта и надавил на спусковой крючок.

Красноармейцы из коридора прикладами вышибли дверь и ворвались в кабинет. Быстро скрутили Гонту. По темной лестнице стащили вниз. Лязгнул за спиной стальной засов.

В подвале Степан увидел Ольгу. На бледном решительном лице ее вспыхнули радостью глаза-звездочки. В углу сидела заплаканная Лиза. Ее успокаивал растрепанный Бахин. По углам на свалявшемся сене притулились рабочие и крестьяне, уже давно обитавшие в подвале местного ЧК.