Свинья

Деревянный трактир, вонючий, обрюзгший, как старый башмак, тихонько сопел под заунывный вой ветра, доживая свой век. Был уже вечер, когда с дороги, чавкая грязью, съехал обоз. Кучер, чертыхаясь, соскочил с козел, разорвал штанину о торчащий гвоздь, и подставил к двери головной кареты табуретку.

— А ну пошевеливайтесь, дерите вас черти! — из кареты выплыл приземистый господин и тут же вдавил табуретку в грязь обеими ногами.

Но вот незадача – господин этот был совершенно слеп. Немолод, конечно, в годах, почтенно, но слеп – совершенно!

— Чтоб к завтрему колеса лучше новых были, ты понял меня, осел вшивый?! — слепой обращался к кучеру, беспомощно кивавшему. — Всех розгами погонят по улицам, помяните мое слово…

Разогнав грязь туфлями, господин вошел в трактир и тут же присвистнул.

— Эй, есть кто живой? Мне водки холодной, и закуски, только живее!

Слепого проводили к столу, и тут же кухня зашевелилась, как бы нехотя ворочаясь спросонья. Жирная кухарка с поваренком, ростом ей до пояса, опаливала кожу поросенка. Поваренок подглядывал за ней, как мальчишка, и чихал, утирая нос рукавом.

Слепой ждал за протертым деревянным столом, нервно начищая золоченое пенсне.

— Вот же гадюшник… вот гадюшник… — бормотал он злобно. — Эка меня черт дернул сегодня ехать… Лихо обстряпано, Михал Аркадьич, ничего не скажешь…

За окном суетился кучер, выискивая местного конюха – никак знал он, что колес у конюших отродясь не бывает, но надежда человека русского – страшная сила.

Тут, слепому принесли его ужин и графин с теплой водкой, видать, снятой с личных запасов поваренка. Господин скривился и стукнул пухлой ладонью по столу, так, что на дереве остались следы от перстней.

— Ты, гнида ушастая, — слепой не на шутку рассвирепел. — Я сказал, какой водки мне принесть?

— Холодной-с, ваше сиятельство, — поваренок теперь утирался двумя рукавами.

— Ну, так и неси холодной, и поживее! Не то выкуплю тебя у хозяина и будешь у меня конюшни драить!

— Да-с, ваше сиятельство… — поваренок тут же убежал, ухватившись обеими руками за графин, как за руку Божью.

Скоро слепой получил свою водку, непременно холодную, из погреба, и стал медленно жевать поросячью ногу, постоянно вытирая сальные щеки платком.

Но тут, лицо слепого вновь подернулось гневом – где-то рядом отчетливо послышался глубокий, басовитый поросячий визг. Слепой небрежно бросил мясо, как бы в знак отвращения ко всем свиньям, и вновь хлопнул по столу.

— Да, ваше сиятельство? — на этот раз, поваренок подбежал незамедлительно.

— Слышишь? — отрыгнув, пробормотал слепой. — Слышишь ты или нет?!

— Слышу-с, вашество, видать, свиньи на дворе дурят. Я скажу хозяину, он…

— Хозяину, значит? — слепой довольно потер жирные ладони. — Он здесь у вас? А ну-ка, приведи его ко мне…

— Ну… Вашество…

— Что такое?

— Хозяин глух-с, — виновато пробубнил поваренок. — На оба уха глух-с, ей-ей.

— А я слеп. На оба глаза. А ну веди, живо!

Через минуту, в зал вышел высокий мужчина, уже в годах, весь кривой и как-то болезненно походящий на скрюченного гуся. Хозяин приблизился к слепому, медленно занося сраженные артритом колени.

— Изволили-с меня видеть? — скрипнул глухой.

— Изволил, эт верно, — слепой скорчил довольную морду и поднял указательный палец. — Слыхал?

— Я глух-с, вашество.

— Ах, ну да, ну да. Меня-то хоть понимаешь?

— Что у вашего сиятельства приключилось-с? — глухой почтительно склонил голову.

— Свиньи у тебя орут, дурак! Неужто не сказали тебе?

«Ругается, скотина», — подумал глухой зло.

— Извините за неудобства, вашество, сейчас все исправим-с.

Глухой удалился, треснув поваренка по затылку. Тот виновато вышел на двор и, присвистнув, стал гонять свиней.

Слепой, сыто отрыгнув, закурил и послал слугу спросить комнату.

— Ваше сиятельство, сказали, что готовая только одна комната есть, рядом со двором, не извольте ругаться-с.

— А, Господь с тобой, — слепой милостиво зевнул. — Все одно от черта не сбежишь. Вели стелить, скоро приду.

Слуга поклонился и побежал устраивать ночлег.

Слепой же, втянув дыма в грудь, вдруг закашлялся и стал прислушиваться к шуму на дворе.

— Вот же кретины неотесаные… Эй, ты, коротышка! — он снова позвал поваренка. — Хозяина сюда, живо! Ух, ну я вас, подлецов…

Глухой снова приковылял к слепому и стал терпеливо ждать, пока тот вытрясет весь табак из трубки и высморкается.

— Так, что же вашество изволит просить-с?

— Слушай ты, сиплая крыса, — слепой уже начал зеленеть от бешенства. — Ежели ты свою свинью не придушишь, чтоб больше не верещала, я тебя своими руками мордой в выгребную яму суну!

«Да что ж тебе надо-то, образина ты эдакая! Губы разжирели так, что не понять даже, что ты бормочешь», — глухой сам начал злиться.

— Извините-с, ваше сиятельство, но у меня люди уходят, потому что вы изволите ругаться-с, не могли бы вы потише, а я улажу все, что вашество не устраивает?

— Ты, гнида позорная, еще будешь указывать мне, что говорить?! А ну пошел отсюда к своим поросям, да задай им трепку, пока я сам их не успокоил! — слепой снова хлопнул ладонью по столу и поднялся, намереваясь пойти спать.

Глухой злобно проводил его взглядом.

«Вот же развелось сволочей… Придут, начнут орать, руками махают, а не понять, за что, про что… — глухой пошел к себе, даже не посмотрев в сторону слуг. — Пусть, скотина, помучается, глядишь, посмурнее станет».

Утихомирившись и собравшись было отходить ко сну, слепой, раздевшись почти догола, присел на застеленную кровать.

«Ну, что за день, что за день, — думал он. — Куда нас только, добрых христиан, вечно несет, в погоне за миром да покоем… Эх, завтра уж буду в Петербурге, а там и видно будет. Коли выгорит дельце – глядишь, прикуплю себе еще десяток душ, отстрою, наконец, домишко побольше, скотину куплю, и заживем, эх как заживем…»

Слепой причмокнул, как бы пробуя мечту на вкус, но тут же окосел с высунутым языком – со двора, сквозь занавешенное окошко, доносилось клятое хрюканье.

— Сюда, люди, сюда! — заорал слепой. — Сюда, бес по мою душу пришел! Ей богу, дьявольские козни!

Первой в комнату вбежала кухарка, тряся раскабанелым брюхом, за ней, будто из-под ее передника, показался поваренок, тут же притащивший за собой ошалелого глухого, которого словно по голове утюгом приложили.

— Что случилось, вашество? — глухой скрипел еще хлеще прежнего. — Перина колется-с?

Слепой, пришедши в себя на секунду, побагровел, потом позеленел и посинел, открывши рот.

— Ты… Ты, гнида подзаборная… ты, скотина несчастная… урод немытый… крыса сиплая…

«Опять ругается, сволочь», — подумал глухой.

— Что такое-с, ваше сиятельство?

— Где эта свинья?! — казалось, слепой обращается к Господу Богу. — Где?! Покажите мне тварь визжащую! Я ей башку отверчу!

— Вашество, не горячитесь, для здоровья вредно. Мы сейчас же поменяем постель, только переждите минутку-с…

Так и ругались слепой с глухим, до глубокой ночи. А под окном, устроившись во влажной траве, под копошенье слуг и ругань хозяев, визгливо храпел пьяный извозчик.