Свинья, которая мечтала стать волком.

— Хотите историю? Что ж, извольте. Вот только не ждите от неё назидательной морали. Её урок, если он там и есть, горький и неочевидный. Словно грязь под ногами, которая кажется твёрдой, пока не наступишь на неё.

Акт 1.

Свиньёй был Рюрик. Самой что ни на есть обыкновенной. Толстобокий, розово-серый, с раздвоенным копытом и пятачком, вечно рывшимся в тёплой жиже. Жил он, как и все, в загоне. Мир его был размером с десяток шагов, границами служили тёс и гнилая жердь. Питался тем, что сбрасывали в корыто, спал, грея бок о бок соседей, и редко поднимал взгляд выше горизонта из досок. Жизнь без дум и тоски. Без будущего.

Но в нём жила трещина. Небольшая, почти невидимая. Мечта.

Она начиналась там, где кончался запах навоза и старого дерева. Там, где за забором синела полоска леса. Рюрик не знал слова "свобода", но всем своим свиным естеством тянулся к той синеве. Ему чудилось, что там, среди теней деревьев, он станет настоящим. Не скотом в стойле, а зверем, сильным и неподвластным.

Эта мечта так бы и истлела где-то в глубине жирного сердца, а я бы не стал тратить на неё слова, если бы не один летний денёк.

Тот день был жарким, а воздух густым от зноя и привычных запахов. Рюрик, как обычно, лежал у самой щели в заборе, всматриваясь в тающую на горизонте полосу леса, как вдруг, словно из ниоткуда, к нему приползла змея.

Не серая гадюка и не уж. Маленькая, с чешуёй цвета синевы, и глазами — словно крупинками холодного, расплавленного золота. Она смотрела не как хищник, а как наблюдатель. Как тот, кто знает цену всему, особенно глупым мечтам.

Рюрик не испугался. Свиньи не боятся змей, ведь их клыки малы для свиной шкуры. Он лишь с любопытством склонил тяжёлую голову, задавая вопрос:

— Кто ты, синяя полоска? И что ищешь в нашем загоне?

Змея замерла, оценивая его взглядом, без всякой спешки или страха, после чего заговорила.

— Исполнитель я. Тунеядец среди волшебства. Брожу по миру и ищу… глупцов. Нет-нет, — она словно уловила его непонимание, — я ищу желающих. Тот, у кого есть желание, которое перевешивает страх перед переменами. Вот мой товар. У тебя есть такой, толстокожий мечтатель?

Рюрика будто ударило током. Он даже задержал дыхание. Его сердце, привыкшее биться лениво, заколотилось, как пойманная птица.

— Ты… можешь… — он запнулся, пытаясь подобрать слова, слишком огромные для его простого языка. — Можешь сделать меня свободным? Не свиньёй. Волком? Чтобы бежать туда, в лес?

Змея медленно покачала головой, и это движение было полным древней мудрости.

— Могу. Ровно то, о чём ты попросишь. Но слушай. Твоя жизнь здесь — это теплая грязь, полное брюхо и сон без сновидений. Жизнь волка — это вечный голод в животе и холод земли под боками. Это зубы, рвущие плоть, и шорохи в темноте, что могут оказаться зубами, рвущими твою плоть. Тебе придётся думать, чтобы есть. Бороться, чтобы спать. Ты готов променять покой на тревогу? Сытость — на силу?

Рюрик даже не стал слушать до конца. Его уже захлестнула волна восторга. Он вскочил на все четыре копыта, его маленькие глаза загорелись.

— Да что там твои глупые опасности! — фыркнул он с свинской, непоколебимой гордыней. — Я справлюсь! У меня не было проблем? Так я с ними и не знаком! Не тяни, змея! Я уже хочу — быть волком!

Он топнул копытом, и брызги грязи полетели в сторону. Он стоял, раздувая ноздри, ожидая чуда, уже чувствуя в своих жилах не кровь, а дикую мощь, а в груди — не сердце, а охотничий барабан.

Змея смотрела на него ещё мгновение. В её золотых глазах отразилась и жалкая фигурка у забора, и синева леса за ним. Казалось, она вздохнула.

— Как пожелаешь, — произнесла она без эмоций. — Получай то, о чём просишь. Будь по-твоему. — после чего она исчезла, как и появилась.

Рюрик замер в ожидании. Вспышки света, гула, боли — чего угодно. Он даже зажмурился, но ничего не произошло, лишь ветерок шевельнул пыль у его копыт.

Он открыл глаза от нетерпения и не понял.

Земля была ближе. Не на ладонь, а на целую свиную голову. Трава, которую он только что видел краем глаза у самой щели, теперь маячила перед самым носом — отдельные травинки, прожилки на листьях, букашка, ползущая вверх. Он инстинктивно потянулся к ней пятачком, но вместо привычного мягкого хряща почувствовал лишь странную, удлинённую пустоту. И холод. К ноздрям ударил шквал.

Запахи. Не густое, тяжёлое месиво загона, а миллион чётких, острых нитей: горькая полынь, кислая хвоя издалека, сладковатая гниль пня, тёплый, пугающий след какого-то зверька. Рюрик закашлялся, захлебнулся этим потоком. Его тело подалось вперёд, и он увидел свои ноги.

Не толстые розовые столбики с раздвоенными копытцами. А лапы. Покрытые серой шерстью, с тёмными подушечками и втянутыми, как у кошки, когтями. Он попытался вскрикнуть от ужаса, но из глотки вырвался лишь короткий хрип.

Этот звук, его звук, пронзил его, как удар. Он — волк.

Мысль была пустой и оглушительной. Не было восторга. Не было триумфа. Была лишь абсолютная, физическая перемена, случившаяся в мгновение ока, между одним мигом и другим. Он обернулся, и его взгляд (такой высокий теперь!) пересёк загон. Его бывшие сородичи, глухо похрюкивая, копошились у корыта. Они были огромными, розовыми, чужими и пахли едой.

Это последнее осознание — запах свиней как запах плоти — вышибло из него всё остальное. Инстинкт, древний и безликий, рванул его мышцы. Он даже не думал о прыжке, он просто оттолкнулся.

Мощные задние лапы, которых ещё секунду назад не существовало, сжались и выпрямились с силой стальных пружин. Он взмыл вверх легко, почти бесшумно. Гнилая жердь забора, главная граница всей его прежней жизни, промелькнула внизу, под брюхом. Ни хруста, ни усилия, просто — был тут, а теперь — там.

Он приземлился на мягкую лесную подстилку по ту сторону и побежал.

Не к свободе. Он уже забыл это слово. Он бежал от. От ошарашивающего нового тела. От удушающего вихря запахов. От того жуткого, манящего аромата родного загона, который теперь мозг настойчиво классифицировал как "мясо".

Он бежал в синеву леса, которая так манила его, свинью. И уже на втором десятке шагов, споткнувшись о невидимый корень новыми непослушными лапами, он впервые ощутил свободу.

Акт 2.

Первые часы свободы были чередой открытий, от которых кружилась голова.

Рюрик бежал. Сначала неуверенно, спотыкаясь о собственные новые лапы, но скоро мышцы сами нашли ритм, вложенный в них глубже свиной памяти. Толчок задних лап, полёт и мягкое приземление на передние.

Это был не бег, это было чистое, беспричинное движение, будто сама земля упруго выталкивала его вперёд.

Ветер свистел в ушах чище любого визга, хвои хлестали по бокам, а земля пружинила под лапами, как живая.

Он наслаждался ароматами леса, которые открывали перед ним новые измерения. Вот смолистый запах сосны, а вот горьковатый аромат папоротника. А это — целая история, написанная запахами грибов и мха, — влажный и сладкий аромат разлагающегося пня. Он тыкался носом в муравейник и чихал от щекочущей кислинки, вдыхал запах цветка и пьянел от незнакомой сладости.

В моменте он вслушался в тишину и примечал, тишина загона была глухой и придушенной, а здесь же тишина была живой, шелест листвы, переклички птиц, сухой щелчок ветки.

Когда же он замер для и прислушался, шорохи, как кусочки мозаики, складывались в картину: вот пробежала мышь, а там упала шишка.

К вечеру Рюрик с усердием поднялся на холм, который так манил его с другого конца загона. Мир предстал перед ним во всей своей красе. Лес, словно волны, уносился к лиловому горизонту.

Без каких-либо мыслей, повинуясь лишь бушующим внутри чувствам, он запрокинул голову, и из его горла вырвался протяжный, чистый и дрожащий звук, наполненный необъяснимой радостью бытия здесь и сейчас. Эхо подхватило его голос и разнесло по долинам, словно лес отвечал ему тем же.

А когда стемнело, он лёг на спину. Как странно было лежать, не чувствуя под собой огромного, мешающего брюха! Он смотрел вверх. И увидел звёзды. Не тусклые, одинокие точки над крышей сарая, а россыпь алмазов, так близких, будто их можно было сбить лапой. Млечный Путь висел над ним, как серебряная река, о которой он и мечтать не смел.

В ту ночь, под холодным сиянием бесчисленных солнц, Рюрик почувствовал себя богом этого царства. Он был силён, быстр, свободен, он обрёл всё, о чём мечтал...

Утром его разбудил не храп соседа и не скрип открываемой кормушки.

Его разбудил собственный желудок.

Не привычное, ленивое урчание сытой свиньи, а глухой, сверлящий спазм где-то в глубине нового, поджатого живота. Ощущение было настолько острым и незнакомым, что Рюрик вскочил, думая, что его ранили, но вокруг не было ни крови, ни боли, был только этот внутренний вакуум, холодный и требовательный.

Он потянулся, и суставы отозвались непривычной скованностью. Земля под боком, казавшаяся такой мягкой вечером, за ночь отдала всю сырость и холод. Шерсть на брюхе была мокрой.

Он облизнулся, во рту пересохло и горько. Вчерашний восторг, звёзды и чувство всемогущества схлопнулись, как мыльный пузырь, лопнувший о первую же преграду. Осталась только простая, животная программа: НАЙТИ, СЪЕСТЬ.

Он опустил морду к земле. Его новый, чуткий нос тут же предоставил ему меню. Вот — запах червей, ворошащих влажную почву. Вот — кисловатый дух лесных ягод. Вот — сладковатый, манящий аромат грибницы. Свинья в нём ликовала бы. Это была знакомая, безопасная еда.

Рюрик ткнулся носом в мох, выкопал несколько корешков и принялся жевать. Горькая, волокнистая мякоть заполнила пасть, и он сглотнул.

И тут же тело взбунтовалось. Желудок, перестроенный под иную диету, сжался в болезненном протесте. Горло сжалось. Рюрик откашлялся, выплюнув жвачку. Тошнота подкатила комом к пищеводу. Он стоял, тяжело дыша, пока волны спазма не отступили.

Это было предательство. Его собственное тело отказывалось от той еды, которую он знал всю жизнь.

Он поднял голову, и его взгляд, ещё вчера восхищённо скользивший по красотам, теперь сканировал лес с новой, хищной целеустремлённостью. Он искал движение, шевеление в кустах, мелькающую тень или птицу на нижней ветке.

Тут его слух уловил шорох слева, мелкий и частый. Это была мышь.

Всё его тело напряглось, как тетива. Мышцы задних лап инстинктивно сжались, готовясь к прыжку. Пасть наполнилась слюной, острой и едкой. В голове, независимо от разума, мелькнула чёткая и ясная картина: прыжок, удар лапой, хруст маленьких костей под зубами и тёплая кровь на языке.

И тут его свиной разум, зажатый в угол нового черепа, забился в ужасе.

Что ты делаешь? Это же… Это же убийство! Ты хочешь съесть… ЭТО?

Он замер в раздирающем противоречии, тело рвалось вперёд, повинуясь голоду, но душа, воспитанная на помоях и объедках, содрогалась от ужаса перед насилием.

Шорох стих. Мышь, почуяв опасность, скрылась.

Напряжение спало, оставив после себя лишь слабость и усилившийся вдесятеро голод. Рюрик тяжело опустился на землю. Он был силён, он был быстр, он был свободен, и он был беспомощен перед пустотой в собственном брюхе.

Слабость накатывала волнами, растворяя в себе вчерашнее ощущение божества. Сила, что так легко несла его сквозь чащу, теперь была тяжёлым, чужим доспехом, а каждый шаг отдавался глухой болью в опустевшем животе.

Именно тогда он уловил в воздухе запах воды, а следом острый и тёплый дух живого мяса.

Он замер, втягивая воздух. Да, там, за поворотом ручья, паслось что-то неосторожное. Запах был молочным, травяным, пугливым. Косуля. Или молодой олень.

Голод в его желудке словно взревел, заглушая все остальные чувства — страх и сомнения. Тело, словно по собственной воле, прильнуло к земле, втянув шею. Лапы, которые только что бессильно волочились, вдруг сжались в пружину, готовясь к действию.

Рюрик пополз. Не так, как ползал волк в его смутных, мечтательных представлениях, — плавно, бесшумно, сливаясь с тенями. Он двигался неуклюже, как свинья, решившая незаметно подкрасться к корыту: под его грудью шуршали сухие листья, а дыхание было тяжёлым.

Его слух, острый и новый, кричал ему о каждой ошибке: вот хрустнула ветка под локтем, вот вырвался предательский хрип из гортани, но голод был сильнее.

Он увидел её, молодая косуля, тонконогая и глупая, пила воду, повернувшись к нему крупом, расстояние всего пара прыжков. Его сердце забилось так, что, казалось, спугнёт всю округу. Мозг, свиной и волчий одновременно, выдал кашу из образов: прыжок, удар, хруст, тепло, сытость.

Он оттолкнулся.

Прыжок был мощным, невероятно мощным, его новое тело выстрелило вперёд с силой, о которой он не подозревал. И это был его провал.

Он перелетел нужную точку, но вместо того чтобы вцепиться в шею, он всей своей массой врезался косуле в бок, сбивая её с ног.

Удар оглушил его самого, и он упал рядом, в глазах потемнело от боли в плече, а косуля, испуганно блея, вскочила быстрее, чем он успел опомниться.

Она не убежала сразу, сначала она отпрыгнула на пару шагов и замерла, смотря на него большими тёмными глазами — не со страхом, а с удивлением, она смотрела на существо, которое имело все данные убить, но не знало, как это сделать.

Этот взгляд, полный животного недоумения, унизил его больше любого удара.

Рюрик, рыча, поднялся, пытаясь казаться грозным, на что косуля фыркнула — издав короткий, презрительный звук — и, развернувшись, скрылась в кустах легкой, упругой рысью, которой ему было никогда не достичь.

Он остался у ручья один, бок саднил от удара, в плече ныло, но главная боль была внутри. Это была такая неудача.

Он подошёл к воде и увидел своё отражение: могучий зверь с острыми клыками, но в его глазах застыла растерянность, словно у побитого щенка. Он попытался зарычать на своё отражение, но из груди вырвался лишь хриплый, жалобный выдох.

Сила без умения — ничто. Змея не говорила ему этого прямо, но теперь он понимал. Он был не волком. Он был свиньёй в волчьей шкуре, и весь лес, кажется, только что об этом узнал.

Бродя вдоль ручья, где когда-то потерпел позор, он вдруг замер. Воздух был чист от запаха косули, но он был наполнен чем-то другим.

Это был не один запах, это была симфония, сотканная из одинаковых, но разных нот: острый, молодой дух, густой и терпкий аромат, лёгкий шлейф молока и шерсти. Они висели в воздухе, словно невидимые нити, и все вели в одном направлении.

Это был запах стаи, отзывавшийся в самой глубине его нового, чужого естества, он шёл на него, как пьяный на огонёк, уже не думая, а просто повинуясь древнему инстинкту.

Так, он вышел на поляну к водопою и замер. Их было шестеро, нет, пятеро. Они лежали, пили, перебирали шерсть друг у друга зубами. Ни один не насторожился при его появлении, ведь они почуяли его раньше, чем он их увидел, и решение уже было принято.

В центре, у самой воды, лежал вожак. Не самый крупный, но от него исходила волна спокойной уверенности, от которой воздух казался гуще. Рюрик почувствовал древний, доразумный импульс — подойти, прижаться, стать частью этого целого.

Он сделал шаг вперёд, стараясь держать голову низко, хвост поджав — как ему казалось, делают те, кто ищет принятия.

И тогда вожак поднял голову, не резко, а так лениво, будто отрываясь от важных дум. Его глаза, жёлтые и плоские, как осенние листья, уставились на Рюрика. Не со злобой, а с холодной и безразличной оценкой.

В этот момент Рюрик замер, вся его новая, волчья мощь вдруг стала смешной и ненужной под этим взглядом. Он почувствовал себя не зверем, а предметом. Предметом, который принесли на смотр и нашли бракованным.

Вожак медленно обвёл его взглядом с ног до головы. Задержался на неуклюже поставленных лапах, на дрожащей от напряжения мышце на плече, на глазах, в которых читалась не ярость, а мольба.

Потом Вожак понюхал воздух. Один раз, коротко, втянув струю. И всё.

Этого было достаточно.

Он не зарычал, не оскалился, он просто отвернулся, словно перед ним была не живая душа, а пустое место, случайный камень. Он лёг, положил голову на лапы и закрыл глаза. Приговор был вынесен без звука.

Остальные члены стаи, будто управляемые одной волей, тоже перестали его замечать. Один из молодых, играя, пробежал так близко, что шерсть его хвоста коснулась носа Рюрика, — и даже не дрогнул, не признав в нём ни соперника, ни сородича. Одна волчица лишь фыркнула, отряхиваясь, и брызги долетели до него, будто до бревна на отмели.

Он стоял посреди поляны, невидимый для тех, чьим братом мечтал стать. Его присутствие было настолько ничтожным, что не требовало даже изгнания. Его проигнорировали.

И в этом было унижение страшнее любой схватки, ведь схватка — это диалог. Признание твоего существования.

Это — да, ты враг, ты угроза, ты кто-то.

Игнор — это приговор к небытию. Нет, тебя нет, ты — ошибка, ты — ровное место.

Рюрик не помнил, как ушёл. Он пятился, спотыкаясь о собственный хвост, пока кусты не сомкнулись за его спиной, поглотив и его, и позор. Никто не проводил его взглядом.

Акт 3.

Что можно сделать за неделю, когда ты хищник, оказавшийся никем?

Можно сбросить треть веса. Рёбра проступят под шкурой рваным частоколом, а кожа на боках обвиснет складками а каждый шаг будет отдаваться глухим звоном.

Можно научиться есть падаль. Сначала — с отвращением, когда тухлый запах бьёт в нос, а горло сжимается. Потом — с безразличием, когда зубы сами разрывают холодную, липкую плоть, а язык уже не чувствует вкуса, только текстуру гнили. Это не насыщение, скорее, затыкание дыры, чтобы не сойти с ума от спазмов в животе.

Можно получить рану — не в честном бою, а от собственной неуклюжести. Оступиться и врезаться боком о сук. Рана, нечистая, начнёт гноиться, а мухи станут твоим жужжащим сопровождением.

Можно разучиться выть. Горло, пересохшее и слабое, будет выдавать лишь хриплый вздох, который теряется в первом же метре от морды.

А ещё можно разучиться мечтать. Лес перестанет быть царством, он станет бесконечным, равнодушным лабиринтом. Каждое дерево будет похоже на предыдущее, а каждый день — на вчерашний.

Звёзды, свобода, сила — всё это превратится в глупую сказку, которую он когда-то рассказал сам себе, в реальности остается только холод, въевшийся в кости, и пустота в животе, громче любого рёва.

Рюрик больше не бегал, он брёл. Его взгляд, когда-то впивавшийся в звёзды, теперь был прикован к земле, он перестал искать красоту, он искал движение — жука, червя, шевеление листьев — любой знак, что можно схватить и проглотить.

Да, он ест что попало. Потому что "что попало" — это уже роскошь. Его желудок постоянно бунтует, но голод становился лишь сильнее.

Его тошнит, но он снова ест. Он больше не охотник, он падальщик. Последнее звено в пищевой цепи своего же леса.

И в одну из таких серых, беззвёздных минут, когда сознание почти угасло под гнётом слабости, его ноги сами повернули, не к ручью и не к добыче, они потащили его по едва уловимому, почти стёршемуся запаховому следу. Следу, который вёл назад.

Сначала он не понимал, потом понял и попытался сопротивляться. Он упирался лапами в землю, но тело, его же собственное, предательское тело, уже помнило, помнило не "свободу", а тепло грязи, тяжёлый, утробный запах навоза, глухой стук падающей в корыто еды, и покой сытости.

Рюрик уже не шёл, он плелся, низко опустив голову. Разум его был туманом, в котором плавала только одна ясная, простая картинка: щель в заборе, а за ней — тёплая, густая, спасительная теснота загона.

Он вышел на опушку. Перед ним был тот самый загон но воздух здесь был уже другим.

Густым, тёплым и немного даже приторно-сладким от запаха навоза, сброженной жижи и спящего животного. Запах дома был запахом, от которого его новый желудок свело судорогой голода.

Он подошёл к щели и прильнул к ней. Внутри было то же, что и всегда: грязь, тени, тяжёлое дыхание спящих тел, его бывшие братья и сёстры пахли теперь не просто "едой". Они пахли беззащитностью. Жирной, розовой, кричащей беззащитностью.

Тут один старый хряк у корыта поднял голову, и его маленькие глазки уставились в щель. Они уставились и остекленели от ужаса, он замер, не издав ни звука. Потом медленно, с трудом, попятился.

Тишина в загоне сгустилась, она стала тягучей и липкой, но потом её разорвал первый, тонкий, пронзительный визг. За ним — второй, затем третий. Паника, как пожар, охватила весь загон. Свиньи метались, сбиваясь в кучу на самом дальнем углу, давя друг друга. Их визг был чистым, животным ужасом перед хищником. Перед ним.

Рюрик стоял по ту сторону забора, внутри него бушевала война, его свиная душа узнавала этот визг. Это был звук его народа, звук страха, который он чувствовал и сам тысячи раз. Он сжимался от тоски и стыда.

Но его волчье тело не слушало...

Оно отвечало на визг и запах страха древним и неумолимым ответом. Чувствовалось, как мускулы напряглись сами собой, а слюна, острая и едкая, хлынула в пасть. Голод взревел в его пустом животе, заглушая всё. А инстинкты кричали: ОНИ, ЕДА, ВЗЯТЬ.

Он отступил на шаг, присел на задние лапы, его жёлтые, плоские глаза уже не видели свиней. Они видели только цель — жирную, тёплую и кричащую плоть.

Прыжок через забор был не тем грациозным взлётом к свободе, что когда-то, это был короткий, жестокий бросок хищника в закрытый загон с добычей, он приземлился в гущу грязи и визга, а свиньи вокруг в ужасе разбежались, оставив одну, самую молодую, замешкавшуюся.

Инстинкт волка не оставил ей и шансов. Не было мысли, и не было выбора, было только действие.

Коротко: бросок, удар, хруст, и тёплая кровь брызнула ему в морду, и смешалась с солёной слюной.

Он впился в неё, отрывал куски и жадно глотал. Это была не просто еда. Это было долгожданное утоление. Утоление дикого голода, злости, отчаяния, всех неудач и позора. Наконец, он обрёл силу и брал то, что хотел, становясь тем, кем всегда мечтал.

Но оглушённый этим чувством, он не услышал скрипа отворяемой калитки и не почувствовал, как земля содрогнулась от тяжёлых шагов.

Всё, что он услышал, был только грохот. Оглушительный, разрывающий мир взрыв, а почувствовал лишь удар — не боль, а внезапную, абсолютную пустоту там, где только что билась ярость.

Его тело дёрнулось и рухнуло в грязь, ту самую, из которой он когда-то так отчаянно хотел выбраться. Тёплая, знакомая, вязкая грязь.

В глазах потемнело, и последним, что он увидел, была не синева леса и не россыпь звёзд, а трещина в старом деревянном заборе. Та самая щель.

Последним, что он почувствовал, был вкус. Вкус свиной крови во рту и родной, едкой грязи на языке.

Затем всё исчезло. Осталась лишь тишина. Давно забытая, гнетущая тишина загона.

Эпилог.

— Эта история не имеет смысла. Она просто существует, как и все остальные в этом мире. Это лишь пример того, как много в жизни разных историй и как много ещё предстоит пережить.

Если вы извлекли из неё какой-то урок, то я могу только поздравить вас. Сам же я не нашёл в ней ничего ценного для себя. В этой истории была только свинья, которая стала волком, но не смогла приспособиться к новым условиям и умерла. Вот и все.