Свитер поверх бикини

Наводнение, наводнение, а мы видим дно.

А потом мы всплываем на света и бликов окно.

Воспоминание не режет ум.

Ане и Мише удивляться нечему.

Они давно знакомы, и я трубку к уху прижму,

и расскажу, что слышу, по слову по одному.

Они поднялись вверх по холму до аппарата одинокого и слепого,

но распространяющего свет из мутных стекол,

а под ними простиралась прибрежная отмель.

Днем, в полдень лодки разгружали улов, воду хлебая

скользкая, серебристая рыба четвертаками лилась выпадая

словно из игрового автомата, и чайки слетались.

Мир уже вернулся к своему прежнему существованию,

но их по-прежнему не замечали.

Они оставались в тени, невидимыми.

– Обними меня, здесь такая холодина.

Ты знаешь почему они утонули?

Их идеология рассматривает людей как слуг, гражданин,

что придирается к официальной линии

рассматривается как помехи

и помехи накрывает лавина.

Эгоистичные нарушители спокойствия стираются аквамарином,

и подвергаются остракизму.

Я хочу курить…

Ты добавляешь вторую сигарету в рот

и прикуриваешь без комментариев,

но это потом, а сначала любовная ария.

В этом солярии.

Ты голый и белоснежный как холм из кокаина,

а я мокрая и трясущаяся, и ты меня возьмешь без вазелина,

проводя рукой между ног, выгибая поясницу

единственной из монополий,

чистой, ясной и умственной, одним пистолем.

Я поднимаюсь на цыпочки и шепчу: «Меня убей

самым быстрым из твоих огней».

Сзади, руками сжимая бедра, чтобы быть поточней.

Ты голый, так нечестно, тебя надо одеть как американца,

я маленькая, я надеваю твои цепи поверх своей ляжки, как арестантские

цепи, с тяжелым крестом, тебе это очень нравится.

А мой капроновый чулок обтягивает твой кулак.

Пот по твоей шее течет как из-под шины, из-под колеса

грязь и что-то пошлое провозглася

ты приказываешь мне нагибаться

и слушать твои приказы на океан глядя искося.

Ты огромный, моя любовь новая североамериканская,

и ты рвешь меня, давишь медленной и быстрой экспансией,

я не успеваю дышать, я не успеваю стонать с твоими романсами

и детства, перешедшего в непонятный возраст пьянствами.

Я целую тебя, успеваю кончать раз пять,

по щиколотке сперма течет потоками густыми.

Ты не испытывал ничего подобного, мне признайся,

а потому новому сумасшествию утром подвергайся,

задыхайся, возбуждайся,

так не годится, я стискиваю тебя внутри

и ты не выходишь пока сигарета загореться не пытается,

и ты суешь мне такую в рот.

Свитер поверх бикини,

мы выходим на холод и обозреваем ночь,

она нами мается… И все вращается

как планеты, сошедшие с ума,

и месяц бумерангом возвращается

сказать нам о том, насколько мы молоды

и сколько нам еще стоит прожить, все это любовью называется.

Моему Мишеньке посвящается.

Допишу, холодильник, ты сидишь сутул

и хмур, и пот бусинами на лбу всплеснул,

но я не знаю ничего другого, кроме тебя, ничего. Муку уйму.