Свобода без России

7 июня 1794 года родился П.Я. Чаадаев – «басманный» философ.

Термин «басманная философия» появился задолго до «басманного правосудия» и, принимая во внимание некоторое криминально-неправовое сходство между событиями, породившими их, а так же пугающую географическую близость эпицентров этих событий, трудно поверить, что здесь обошлось без мистики...

Можно ли считать Чаадаева либералом? – вот вопрос, который вызывал у меня большие сомнения. Почему-то было интуитивное внутреннее убеждение, что да, можно – кем же ещё? Почему-то казалось, что автор вот этого:

«Сначала - дикое варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное чужеземное владычество, дух которого позднее унаследовала наша национальная власть, - такова печальная история нашей юности. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была заполнена тусклым и мрачным существованием, лишенным силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства»;

этого:

«Мы же придя в мир, подобно незаконным детям, без наследства, без связи с людьми, жившими на земле раньше нас, мы не храним в наших сердцах ничего из тех уроков, которые предшествовали нашему собственному существованию. Каждому из нас приходится самому связывать порванную нить родства. Что у других народов обратилось в привычку, в инстинкт, то нам приходится вбивать в головы ударами молота»;

или – вот этого:

«Народы — в такой же мере существа нравственные, как и отдельные личности. Их воспитывают века, как отдельных людей воспитывают годы. Но мы, можно сказать, некоторым образом — народ исключительный. Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок. Наставление, которое мы призваны преподать, конечно, не будет потеряно; но кто может сказать, когда мы обретем себя среди человечества и сколько бед суждено нам испытать, прежде, чем исполнится наше предназначение?»

– не мог не быть либералом – не зря же главное обвинение, предъявляемое либералам сегодняшними «патриотами» – то, что они не любят Россию!

Но как только я пытался подвести под интуицию логический фундамент, материала для него не находилось. Как собака – всё понимаю, сказать не могу. Не помогала даже «пролонгация» деления интеллектуалов XIX века на западников и славянофилов – дескать, из первых вышли современные либералы, из вторых – «патриоты». Потому что, если кто-то считает Чаадаева чуть ли не отцом-основателем западничества, то как быть вот с этим мнением его биографа (и дальнего родственника) Д.И. Шаховского:

«Чаадаев… все стоит — и повивальной бабкой и крестным отцом — при родах и при крещении славянофильской доктрины»?

Впрочем, как сказал как-то Б.Н. Лосский, сын выдающегося философа Н.О. Лосского, – «всякому уважающему себя интеллектуалу полагалось быть либералом»…

Среди чаадаевоведов есть, насколько я понял готовя этот текст, практически уже общепринятое мнение, что Чаадаев в «Философических письмах» и он же в «Апологии сумасшедшего» – это «две большие разницы». Что к моменту опубликования своего Первого философического письма, из которого взяты все приведенные выше цитаты, он уже во многом изменил свои взгляды на Россию, её место и роль в мире. Напомню, что восемь философических писем были написаны в 1828 – 1831-м годах, первое из них (и единственное при жизни Чаадаева) напечатано было осенью 1836 года в «Телескопе» Н.И. Надеждина.

К либерализму Чаадаева я ещё вернусь, а теперь у меня вопрос: если в 1836-м году автор был уже «другим человеком», если к этому времени он уже отошел от тех взглядов, которые высказал в злополучных философических письмах, зачем же он с решимостью человека, идущего на амбразуру, продолжал пытаться опубликовать их? Наверняка догадываясь о тех последствиях, к которым эта публикация может привести. А о его настойчивых попытках опубликовать «Письма» хорошо известно. Ещё в 1831-м, сразу по завершению работы над ними, он передал два из них Пушкину, который попытался опубликовать их по-французски в Санкт-Петербурге у книгоиздателя Беллизара. Не вышло. В следующие два года автор повторяет попытки в Москве, но цензура «на посту». Затем, в 1835-м году друг Чаадаева, А.И. Тургенев предлагает первое письмо уже французскому издательству, но даже «свободному Парижу» оно оказалось не по зубам. И, наконец, в 36-м очередная попытка удалась – во многом благодаря хитрости издателя-редактора «Телескопа» Н.И. Надеждина, обманувшего цензора, что привело к его (цензора) увольнению, закрытию журнала и ссылке главного редактора.

И всё это – для того, чтобы быть высочайше объявленным сумасшедшим, год сидеть под домашним арестом и написать «Апологию», которая многими воспринималась как попытка оправдаться перед властью и обществом? И сказать в ней: «Друзья, вы меня не так поняли, и вообще, всё это было давно и неправда, а нынче я – главный оплот русского патриотизма»?

«Струсил – и пардону запросил!», как сказал поэт?

– Не верю! – повторяю я вслед за классиком и начинаю добросовестно штудировать «Апологию»:

«Прекрасная вещь - любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное - это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. Не через родину, а через истину ведет путь на небо»…

«Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы, умею ценить высокие качества моего народа; но верно и то, что патриотическое чувство, одушевляющее меня, не совсем похоже на то, чьи крики нарушили мое спокойное существование... Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной»...

«Надо сознаться, причина в том, что мы имеем пока только патриотические инстинкты. Мы еще очень далеки от сознательного патриотизма старых наций, созревших в умственном труде, просвещенных научным знанием и мышлением; мы любим наше отечество еще на манер тех юных народов, которых еще не тревожила мысль, которые еще отыскивают принадлежащую им идею, еще отыскивают роль, которую они призваны исполнить на мировой сцене»…

— Ну, и где здесь «пардон»? – спрашиваю я, изобразив на лице крайнюю степень недоумения.

— Да-да! И, тем более, где здесь славянофильство? – подхалимски подхватывает мой внутренний голос.

Ага, вот оно – в переписке этих лет:

«Как и все народы, мы, русские, подвигаемся теперь вперед бегом, на свой лад, если хотите, но мчимся несомненно. Пройдет немного времени, и, я уверен, великие идеи, раз настигнув нас, найдут у нас более удобную почву для своего осуществления и воплощения в людях, чем где-либо, потому что не встретят у нас ни закоренелых предрассудков, ни старых привычек, ни упорной рутины, которые противостали бы им».

(Чаадаев – А.И. Тургеневу, 20 апреля 1833 года).

«Мне кажется, что нам необходимо обособиться в наших взглядах на науку не менее, чем в наших политических воззрениях, и русский народ, великий и мощный, должен, думается мне, вовсе не подчиняться воздействию других народов, но с своей стороны воздействовать на них». (Николаю I, 15 июля 1833 года).

«Мы находимся в совершенно особом положении относительно мировой цивилизации и положение это еще не оценено по достоинству. Рассуждая о том, что происходит в Европе, мы более беспристрастны, холодны, безличны и, следовательно, более нелицеприятны по отношению ко всем обсуждаемым вопросам, чем европейцы. Значит, мы в какой-то степени представляем из себя суд присяжных, учрежденный для рассмотрения всех важнейших мировых проблем. Я убежден, что на нас лежит задача разрешить величайшие проблемы мысли и общества, ибо мы свободны от пагубного влияния суеверий и предрассудков, наполняющих умы европейцев».

(П. А. Вяземскому, 9 марта 1834 года).

«И почему бы я не имел права сказать и того, что Россия слишком могущественна, чтобы проводить национальную политику; что её дело в мире есть политика рода человеческого... что провидение создало нас слишком великими, чтобы быть эгоистами, что оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества... что, если мы не поймем и не признаем этих наших основ, весь наш последующий прогресс вовеки будет лишь аномалией, анахронизмом, бессмыслицей».

(Тургеневу, 1835 год).

Пропущу высказывания Чаадаева, относящиеся к периоду его «сумасшествия», тем более, что они абсолютно созвучны приведенным выше – просто по причине их возможной (теоретически) неискренности. В конце-концов, стремление избегнуть опалы или свести её к минимуму, совершенно естественно для любого человека. Да и без того уже я перегрузил текст цитатами. «Sapienti sat», как говорили римляне. Достаточно, чтобы понять, что за эти пять лет (1831 – 1836) взгляды Чаадаева не изменились, а лишь развивались дальше, и тезисы «Писем» («мы живем одним настоящим…, общий закон человечества отменен по отношению к нам»…) получили развитие в выводах («Но в этом наблюдении нет ничего обидного для национального чувства; если оно верно, его следует принять — вот и все»). Да, мы таковы – говорит Чаадаев, – но в этом заключаются не только наши недостатки, но и большие преимущества. Вопрос в том, сумеем ли мы их использовать…

Сама по себе «цензурная история» (http://www.netslova.ru/loginov/teleskop.html) опубликования Первого философического письма достаточно интересна.

«Мы не храним в наших сердцах ничего из тех уроков, которые предшествовали нашему собственному существованию»…

Жизнь и дальнейшая наша история доказали, как ошибался в этом Чаадаев. Его имя открыло длинный список жертв отечественной карательной психиатрии и, поскольку, трудно заподозрить советских руководителей 60-х – 80-х годов в сколько-нибудь серьезном изучении истории собственной страны, напрашивается вывод, что николаевские «уроки» сохранились именно в их сердцах. И – в генах. Высочайшие «Не сметь ничего писать»! и «Считать сумасшедшим»! ясно указывают, из какой «гоголевской шинели» вышел советский строй.

И ещё одна цитата – из «Апологии сумасшедшего»:

«Мы живем на востоке Европы - это верно, и тем не менее мы никогда не принадлежали к Востоку. У Востока - своя история, не имеющая ничего общего с нашей… Мы просто северный народ и по идеям, как и по климату, очень далеки от благоуханной долины Кашмира и священных берегов Ганга. Некоторые из наших областей, правда, граничат с государствами Востока, но наши центры не там, не там наша жизнь, и она никогда там не будет, пока какое-нибудь планетное возмущение не сдвинет с места земную ось или новый геологический переворот опять не бросит южные организмы в полярные льды».

Апология либерала…