Своя цена

...Я всегда считал себя человеком умным. Не в смысле IQ — это вообще сомнительная история — а в смысле понимания, как устроен мир и как в нём следует себя вести. У меня была система взглядов. Довольно стройная. Можно сказать, выстраданная.

Система, в частности, предполагала, что с людьми надо быть честным, помогать когда просят, не считать одолжений и не унижаться до торговли собственным временем. Когда меня спрашивали, сколько я хочу за какую-нибудь услугу, я говорил «сколько не жалко» — с той небрежностью, которая, как мне казалось, свидетельствовала о широте натуры. Теперь я думаю, что она свидетельствовала о другом. Но тогда — казалось.

Илюха появился в моей жизни три года назад. Он был из тех людей, про которых говорят «простой парень» — и в устах людей моего круга это звучало как лёгкое снисхождение. Илюха не читал того, что читал я, не думал о том, о чём думал я, и был устроен значительно проще — в том смысле, что точно знал, чего хочет, и довольно уверенно это получал. Меня он, кажется, считал лохом. Не со зла — просто как данность, как погоду.

Сначала я возил его на машине — ему было по пути, мне не очень, но разве это повод. Потом помогал с какими-то бумагами — у меня получается, у него нет, логично. Потом вписался за него в одну историю, о которой предпочитаю не вспоминать подробно — скажу только, что она потребовала от меня значительно больше, чем я рассчитывал, а от Илюхи — ровно ничего, поскольку к тому моменту он из истории как-то незаметно испарился.

Когда всё закончилось, он написал мне: «Ты красавчик, уважаю». И поставил два восклицательных знака.

Я смотрел на эти восклицательные знаки довольно долго.

«Красавчик» на его языке означало примерно то же, что на моём — «добрый человек». Разница в том, что добрым человеком быть почётно, а красавчиком — немного смешно. Красавчик — это тот, кто сделал всё за тебя и ещё остался доволен.

По дороге домой я зашёл в магазин. На кассе что-то не сошлось со сдачей, кассирша считала медленно и без энтузиазма. Я сказал ей что-то резкое. Она посмотрела на меня с таким спокойным усталым превосходством, что мне стало неловко раньше, чем я договорил. Вышел на улицу, постоял под дождём. Зонт я одолжил Илюхе ещё весной.

Вечером нагрубил жене — она спросила, буду ли я ужинать. Просто спросила. Ушла в комнату и аккуратно закрыла дверь, что было обиднее любого хлопка. Илюхе — ничего. Кассирше — досталось. Жене — досталось. Всё строго по адресам, на которые не жалуешься.

Я сидел на кухне, чай остывал, за окном шёл дождь — и я думал. Это вообще моя главная проблема: я всегда думаю, когда надо было просто жить.

Я думал о том, что человек меряет мир собой — другого инструмента у него нет и никогда не было. Десятичная система возникла потому, что у человека десять пальцев — не потому что так устроена вселенная, а потому что так устроены руки. Все системы измерений в конечном счёте антропоморфны — то есть удобны человеку, а не истине. И чем человек сложнее, тем сложнее его система. Тем больше в ней делений, тем тоньше градуировка, тем точнее он улавливает оттенки — несправедливости, фальши, чужой боли, собственного достоинства. Это, конечно, можно считать богатством.

Илюха меряет мир десятью пальцами. Быстро, надёжно, без экзистенциальных потерь. Пришёл — взял — ушёл. Никаких послевкусий, никаких кухонных бдений. Его система работает как хороший калькулятор: без поэзии, зато без сбоев.

Моя система — другая. Она улавливает то, чего его не улавливает. Но она же и врёт мне регулярно — нашёптывает, что раз я так чувствую, значит так и есть, раз я бы так поступил, значит так и должно быть, раз мне больно, значит меня обидели. Она принимает мою боль за объективный факт, а мои ожидания — за чужие обязательства. Это не мудрость. Это просто сложность, которая не научилась ещё отличать себя от правоты.

Я подумал о своей системе взглядов. О широте натуры. О «сколько не жалко».

Илюха никогда не говорит «сколько не жалко». Илюха говорит цифру. Спокойно, без извинений, без этой интеллигентской судороги, когда язык не поворачивается сказать вслух, сколько ты стоишь. Он знает, сколько стоит.

Это примитивно — но это честно. По-своему даже достойно.

А я, выходит, не знаю. Или знаю — но объявить не могу. Потому что назвать цену — значит допустить, что тебе могут отказать. А это уже совсем другой разговор, к которому моя сложная, тонкая, многодельная система оказалась совершенно не готова.

За окном шёл дождь. Чай давно остыл.

Умный человек, думал я. Система взглядов. Широта натуры.

Красавчик.