Своя война

Я шагаю по выжженной пустоши, где ветер гоняет пыль и ржавые обрывки прошлого, оставляя привкус сгоревшей пластмассы и машинного масла в пыли на губах. Мой мир — развалины, и я в них как дома. Человек в белом, тот «Морган Фриман», что когда-то закинул меня сюда, похоже, давно забыл о своём эксперименте. Или я сам стал экспериментом, который вышел из-под контроля. Ведь я совершенно не понимаю, зачем я здесь.

Здесь нет надежд, только обломки — мои обломки, мои мечты, которые я когда-то строил, а теперь обхожу, как старые ловушки. А мои мысли смешалась с треском ветра и далеким гулом машин Скайнета.

Я не герой, не солдат, а призрак. Сталкер, Писатель, Профессор — три лика, которые я ношу, как старую куртку.

Сталкер — это ноги, что ступают бесшумно, глаза, что видят тени раньше, чем они шевельнутся, руки, что знают, как обезвредить ловушку.

Писатель — это голос внутри, который шепчет строки, даже если их некому читать. Я пишу в голове, на обрывках бумаги, в пыли под ногами — в те редкие моменты, когда чувствую себя в безопасности.

Профессор — это холодный разум, что пытается понять как работает новый мир и почему погиб старый. Он знает, как найти воду или обмануть датчики.

Но я не верю в победу, потому что не знаю, зачем она мне. Чтобы выжить? Но я и так выживаю. Чтобы прожить подольше — но не ясно, что страшнее, быстрая смерть от плазмы машин, или медленная и мучительная, от старости и болезни. Бежать от смерти, как и от снайпера — бессмысленно. Просто умрешь уставшим.

Моя броня — умение выживать. И я знаю: это не жизнь, а существование. Цена невидимости — одиночество, но я с детства мог рассчитывать лишь на себя. Я не боец, и не хочу им быть. Бойцы умирают красиво, а я просто иду дальше. Вопрос «Зачем?» висит в воздухе, как дым от сгоревших надежд, но ответа нет. Может, его и не было никогда.

Война с Россией, бегство от ТЦК — всё это осталось там, в старом мире, который был более шумным. Но таким же бессмысленным. Здесь, среди развалин, тишина честнее. А прежняя «философия успеха», в которой я ничтожество — мертва. В мире точно не осталось тех, кто в роскоши наблюдает за тем, как мы выживаем. Мне больше не нужно жить с оглядкой на других, боясь, что кто-то на ламборджини под мой любимый трек увезет мою балерину в закат. Потому что здесь нет ни ламборджини, ни треков, ни балерин.

Здесь не важно, кем я был вчера, сколько заработал, какое положение занимал, сколько женщин имел. Здесь важно, кто я в моменте. Ожидание смерти страшнее самой смерти, но меня здесь не будут годами преследовать за ошибки. Здесь не нужно всю жизнь оборачиваться, наступив на хвост тем, кто сильнее. Они тебя убьют так быстро, что испугаться не успеешь.

Или ты их…

…Сейчас я веду группу выживших — пятеро оборванцев, с глазами, полными усталости. Коннор заплатит мне за каждого, Сопротивлению всегда нужны люди. Я не спаситель — я проводник. Моя роль — давать другим шанс. Они цепляются за надежду, за Коннора, за миф о сопротивлении, а я ни за что не цепляюсь. Я доведу их, и пойду дальше. Потому, что мне больше некуда идти. Развалины — мои надежды, и я в них свой. Даже если любовь умерла, а доверие — рассыпалось. Я нашел свой пикник на обочине. А свет в конце тоннеля — это лишь красные глазницы машин.

Мы крадемся через разрушенный город, короткими перебежками, прижимаясь к стенам. Справа — остов небоскрёба, слева — ржавый танк, застывший, как памятник никому. Я слышу тяжелые шаги Т-600 где-то вдали, но знаю, как его обойти. Сегодня железяка не запишет нас на свой счет.

Один из выживших, мальчишка лет пятнадцати, спрашивает:

— Ты правда видел Коннора? Какой он?

Я смотрю в сторону, где небо медленно догорает над руинами.

— Видел. Такой же уставший, как ты. Но всё ещё идёт.

Я не вдаюсь в детали. Не потому, что не хочу отвечать, а потому, что не знаю, что сказать. Коннор — их война, не моя. Моя война — внутри, и я её уже проиграл. Или выиграл. Я не боюсь смерти — я боюсь, что она будет такой же пустой, как эта пустошь…

…От укрытия к укрытию движемся мы. А камышовый кот крадется где-то вне поля зрения — серый, как пепел этого мира, с глазами, что горят в сумерках, как два маленьких костра. Он не всегда рядом, не липнет, как собака, а ходит кругами там, где я. Иногда я теряю его из виду, но знаю: он здесь, тень, что не требует слов, еды или похвалы. Просто есть. Когда мне хреново — а это чаще, чем я готов признать, — он тычется мордой в мою руку, шершавый, тёплый, живой. Это не инстинкт, не жалость — это его способ сказать: «Ты не один».

Этот кот — это не часть системы, не Скайнет, не сопротивление. Он — кусочек настоящего, что уцелело вопреки. Он не требует «достижений», как старый мир, и не манипулирует страстью, как Макс. А просто идёт со мной. И зимой, когда ветер пробирает до костей, он спит рядом. Его тепло — не надежда, а факт: я грею его, он греет меня. Делюсь куском мяса, когда удаётся раздобыть, а он прижимается ближе.

Я спас его котёнком — выдернул из-под обломков, когда дроны гудели над головой. Он разодрал мне руку. Но я дал ему шанс. Теперь он шипит на машины, предупреждая, когда я слишком устал.

Однажды я проснулся не от кошмара, не от грохота машин, а от его урчания. Оно вибрировало где-то в груди, как будто он греет меня изнутри. Я не понял, что чувствую. Наверное, это и было спокойствие.

Я давно разучился верить в бескорыстие. Но кот не просит ничего взамен. Он задушил змею, вцепившись в неё зубами, пока я ворочался в забытьи. Потом мы её сожрали — вместе, как трофей. Это был не просто ужин, а знак: мы ещё тут, и мы берём своё.

Он не протест, не борьба, он — маленький смысл, который я не искал, но который сам меня нашёл. Я — призрак, но с ним я ещё и тот, кто греет кота зимой, кто делит добычу, кто слушает его урчание в ночи. Может, он и есть то, что держит меня, когда мастерство выживания становится просто привычкой? Не люди с их надеждами, не машины с холодной логикой, не выдуманные балерины, а этот серый камышовый кот, что ходит кругами…

… Впереди маячит лагерь — огни, голоса, силуэты людей, которые ещё верят. Выжившие шёпотом благодарят за мою молчаливую помощь, но я не слушаю. Кот сидит в стороне, вылизывает лапу, будто ему плевать на их благодарность. Я смотрю на него, и в голове всплывает строка: «Развалины — мои надежды, но он — мой след». Не знаю, запишу ли я это. Может, и не надо. Он и так знает. Кот трётся о ногу, я чешу ему за ухом. Бойцы оборачиваются, не уставая удивляться нашему тандему:

— Эй, сталкер! Как ты своего зверя приручил?

Камышовый кот, «болотная рысь», не поддается дрессировке. Но я говорю тихо, глядя вдаль:

— Это его выбор.

Собаки на привязи его игнорируют, привыкли уже. Да и стремно на него рыпаться — его не догнать. А если удастся — он вдвое крупнее обычного кота, себе дороже. Кот отвечает им взаимным презрением. Будто возвращая моё собственное к тем, кто лишил этот мир шанса.

Сержант принимает выживших — пятерых, что я привёл. Собаки обнюхивают их, выискивая запах машин. Я стою в стороне, руки в карманах рваной куртки, и молчу, обдуваемый порывами ветра. Кот сидит рядом, серый, как камни. Он принял этих людей, а значит, я и без собак знаю: они чистые.

Коннор замечает меня из-за баррикады, его лицо — как всегда, смесь усталости и упрямства. А рядом с ним опять эта женщина, Элиссон, как он ее назвал в нашу прошлую встречу. Я про себя ее назвал «Балериной». «Она делает жизнь ярче» — сказал он тогда. Ну еще бы, она слишком грациозна для этого места. Могу себе представить их ночи. Везет же мне на альфачей с балеринами, там Макс, здесь — Коннор! И что ж они от меня не отцепятся!

Коннор дежурно кивает мне, но не зовёт внутрь. Он давно бросил уговаривать меня вступить в сопротивление. «Ты нужен нам», — говорил он когда-то, но я только пожимал плечами. «Зачем?» — Отвечал я. — «Всё равно самую грациозную ты себе отхватил» — смеюсь. Но он просто налил мне 100 грамм, не понимая причины моего смеха…

…Я принял эту войну как погоду: она есть, и я в ней живу. Мне не нужен их огонь, их надежда. Я слишком часто разочаровывался. Я появляюсь в лагере, когда заканчивается еда или ресурсы для обмена, беру заказ — довести кого-то, найти что-то, выполняю, получаю оплату — и растворяюсь. Сегодня — ночую в подбитом танке, завтра в подвале с протёкшим потолком, послезавтра на верхнем этаже дома, где ветер гуляет сквозь пустые окна. Я не сижу на месте, потому что остановится — значит стать мишенью.

Сержант бросает мне свёрток — оплата: консервы, вяленое мясо, пара батареек и армейская аптечка. Я киваю и ухожу, не прощаясь. Выжившие смотрят мне вслед, но я не оборачиваюсь. А кот идёт за мной, кругами, как всегда…