Священник без души

В 1942 году война уже не была новостью — она стала фоном.

Люди просыпались с мыслью о бомбах так же привычно, как раньше думали о погоде.

Эдуард возвращался домой ближе к вечеру. В руках — бумажный свёрток с хлебом и редкой роскошью: маленьким куском сахара. Он думал о том, как дочь обрадуется. Она всегда делила сахар на крошечные части, растягивая удовольствие, будто знала, что мир больше не умеет быть щедрым.

Он не услышал самолётов. Услышал только удар.

Сначала воздух сжался, будто город вдохнул слишком глубоко и не смог выдохнуть. Потом пришёл свет — ослепляющий, белый, выжигающий всё человеческое. Земля качнулась, и Эдуарда отбросило к стене. Хлеб выпал из рук. Он упал на колени, оглушённый, не сразу понимая, что произошло.

Когда он поднял голову, его дома больше не было.

Там, где ещё утром стояли стены, где жена оставила чашку на столе, где дочь рисовала углём на полу, теперь было месиво из кирпича, пыли и огня. Люди кричали. Кто-то звал по имени тех, кого уже нельзя было позвать.

Эдуард не кричал. Он просто шёл вперёд — медленно, словно боялся спугнуть иллюзию, что всё это ошибка. Он звал их сначала шёпотом, потом громче, пока голос не сорвался. В ответ была только трескучая тишина и запах гари.

И тогда он понял.

Горе не пришло сразу. Сначала было онемение — как будто внутри него выключили свет. Он сидел среди обломков до ночи, пока его не увели. Некого было искать. Некого было хоронить. Война забрала их без свидетелей и без прощания.

Дни после этого слились в одно серое пятно. Эдуард ходил по городу, который стал чужим, и чувствовал себя тенью. Он подал заявление в военкомат — не из патриотизма, а из желания исчезнуть правильно, с формой и приказом.

Ему отказали.

Сказали — по состоянию здоровья. Старая травма лёгких, полученная ещё до войны. «Вы не выдержите фронта», — произнёс офицер сухо, почти с раздражением, будто Эдуард был лишней строкой в списке.

Он вышел на улицу с этим приговором и впервые почувствовал стыд.

Все шли умирать, а его оставили жить.

Город больше не держал его. Каждая улица напоминала о том, чего нет. Каждая ночь возвращала взрыв. Когда появилась возможность уехать — через дальних знакомых, через документы, через долгую дорогу — он согласился, не задавая вопросов.

Америка была далеко и почти нереальной. Страной, где война существовала в газетах, а не в стенах домов. Он плыл через океан с чемоданом, в котором не было ничего важного, потому что всё важное уже сгорело.

На палубе он часто смотрел на воду. Иногда ему казалось, что если долго смотреть вниз, можно увидеть их — жену, дочь — не как мёртвых, а как тех, кем они были раньше. Эти мысли пугали, но и грели.

Он не знал, кем станет в Америке.

Он знал только, кем он больше не был.

Эдуард покидал Европу не как беглец, а как человек, которого забыли позвать на собственную смерть. И в этом была своя, особая жестокость.

Он ещё не знал, что тишина, к которой он стремится, окажется страшнее взрыва.