Священный лес

Кап-кап. Бом-бом-бом…

Капли стучали по шлему, отдаваясь в голове противным гулом. Дождь шел весь день и даже не собирался утихать. Впрочем, в этой забытой богами земле иначе и не бывает. Вода льет сверху из постоянно клубящихся над головой туч, хлюпает под ногами, просачиваясь на поверхность болотами, натекает огромными лужами, чавкает грязью. Даже римские дороги здесь стоят разбитые, покрытые глинистой жижей. Легионеры месят ее ногами, как отвратительное маслянистое тесто, повозки скользят в ней, увязая по ступицу. За те три года, что он торчит здесь, Квинт не смог бы припомнить и дюжины погожих дней к ряду. Британия… Эх, ему бы куда-нибудь в Сирию или Испанию попасть. Так нет же, угораздило!

Квинт зло сплюнул под ноги и потуже затянул ремешок шлема под подбородком. Зато жезл выслужил. Служить центурионом в Британии все же лучше, чем простым легионером где-нибудь на тихом юге. Можно и о домике в окрестностях Рима помечтать. Когда-нибудь потом, когда он заслуженным ветераном вернется домой. Хорошо бы еще и руки-ноги сохранить к этому светлому моменту.

Квинт расправил затекшие от долгого стояния плечи, переступил с ноги на ногу и с тоскливым вздохом перевел взгляд к темнеющему впереди мокрому лесу. Там, в ста шагах от него, перед самой опушкой высился огромный раскидистый дуб. Он стоял гордо, наособинку, словно легат, за спиной которого сомкнул свои ряды легион деревьев. Крона гиганта пламенела алым осенним плащом, лишь усиливая сходство.

Человек, преклонивший колени у ствола лесного командира, был одет на бриттский манер. Длинные спутанные космы также выдавали в нем уроженца этой холодной земли. Он стоял, опустив голову, периодически вскидывая руки и что-то выкликая. Перед собой бритт разложил принесенные лесу дары. Замершая в походном порядке центурия тоскливо переминалась и гудела, наблюдая за его действиями.

— Интересно, он до вечера под этим деревом торчать будет или просто подождет, пока мы окончательно вымокнем?

Квинт обернулся на голос. Верхом на рослом гнедом жеребце к нему подъехал новый, лишь дюжину дней назад прибывший в расположение легиона, трибун-латиклавий. Квинт досадливо поморщился, глядя на него снизу вверх. Марк Луцилий, второй после легата офицер легиона. Очень родовит и очень молод.

Словно услышав мысли центуриона, трибун спешился. Такой же высокий, как и сам Квинт, он в отличие от крепкого и широкого в плечах центуриона был по-юношески строен. Луцилий отер мокрое лицо ладонью. Бесполезно! Капли дождя горохом барабанили по шлему с высоким гребнем, стекали на лицо юноши и срывались с тонкого прямого носа. Бом-бом-бом…

— Поторопить? — Квинт постарался придать своему лицу бесстрастное выражение.

— Н-нет, пока не надо, — качнул головой трибун. Он промолчал, глядя на бритта, и вновь повернулся к своему центуриону: — А ты что посоветуешь?

Всё с тем же безразличным выражением глядя на их проводника, Квинт удовлетворенно улыбнулся про себя: похоже, мальчишка не безнадежен.

— Если он думает, что сможет договориться со своими богами и сделать наш путь проще, то почему бы не дать ему шанс, командир?

— Хорошо. Пусть попытается.

Трибун рассеяно перебирал пальцами повод коня. Взгляд его переместился левее. Там, далеко позади бритта, перед строем легионеров, подчеркнуто отдельно стояла рыжеволосая девушка. Она куталась в цветастую накидку и переминалась с ноги на ногу, явно стараясь согреться.– Её-то он зачем с собой потащил?

Луцилий с явным интересом разглядывал девчонку. Квинт тоже обернулся. Хороша, ничего не скажешь. Симпатичная мордашка, длинные ноги, остального под хламидой не разглядеть. На вид лет семнадцать, может, чуть больше. Ну так и трибун наш никак не старше двадцати.

— Говорит, она наотрез отказалась оставаться и ждать его в крепости.

— Дочь?

— Сестра.

Луцилий хотел спросить еще о чем-то, но сидевший под деревом человек, наконец, распрямился и, повернувшись, зашагал к ним. Глядя на проводника, Квинт в который раз поразился тому, насколько по-разному одни и те же черты появились на лицах брата и сестры. Острый курносый нос, придававший девчонке немного хитрый плутовской вид, лицо мужчины делал похожим на мордочку хорька.

— Всё? — молодой трибун явно не знал, как вести себя с этим человеком.

— Всё, — хорек кивнул головой и замолчал.

— Значит нечего и время терять, — Луцилий одним махом взлетел в седло. — Центурион, поднимай людей.

— Только один момент, — проводник вскинул голову, глядя на всадника.

Взгляд бритта показался Квинту чуть насмешливым, ровно настолько, чтобы этого нельзя было утверждать наверняка.

— Что ещё? — трибун недовольно дернул щекой.

— Лошадь придется оставить. В Священный лес надо входить пешком.

Луцилий молча смотрел на бритта, по-видимому, решая, дать ему палок сейчас или сначала все-таки пересечь этот проклятый лес. Наконец, он спрыгнул на землю.

— Надеюсь, хоть разуваться не обязательно?

— Не обязательно, — без тени улыбки ответил бритт.

Поклонившись, он повернулся и ушел к сестре. Луцилий постоял, играя желваками и глядя ему вслед, пожал плечами, сунул поводья коня слуге и отошел в сторону. Квинт поднял жезл и подозвал своего оптиона. Кто-то должен и насущными делами заниматься.

Когда центурия подходила к лесу, шедший впереди Квинт с любопытством взглянул под дерево, где бритт оставил жертвы своим богам. Две плошки с мёдом или пивом, фрукты, наваленные грудой, без всякого разбора, а сверху на этой куче тушка выпотрошенного зайца. Квинту в глаза бросились вываленные из брюха внутренности, липкая корка полузасохшей крови на всех принесенных кельтским богам дарах и обращенные к небу стеклянные глаза мертвого зверька. От этого устремленного ввысь остановившегося взгляда бывалого центуриона передернуло. Сразу вспомнились жуткие россказни о друидах и жертвах, которые приносили они своим богам.

Центурия уже почти целиком втянулась под полог леса, а перед мысленным взором Квинта всё ещё маячили распахнутые заячьи глаза, на которые падали капли дождя. Кап-кап. Бом-бом-бом…

По лесу шли тихо. Настолько тихо, насколько вообще может передвигаться сотня одетых в доспехи и бряцающих щитами и копьями, цепляющихся шлемами за ветви, шуршащих походными мешками, трещащих и хлюпающих ногами человек. Шли при почти полном молчании. Лишь изредка слышалась приглушенная брань оступившегося легионера или тихий шелест короткой фразы.

Еще на опушке Квинт поднял свой жезл центуриона и, недовольно кривясь, коротко перечислил правила, которым придется следовать в лесу. Нис, их проводник, особенно настаивал на их выполнении. Во-первых, никакого огня! Ни костра, ни факела, ни лучины. Даже ночью. Во-вторых, ни при каких обстоятельствах нельзя повреждать деревья. Ни ветку сломать, ни листик сорвать. О рубке топором даже речи не шло. В-третьих, почтительная тишина, насколько это возможно. Не орать, не шуметь, не смеяться, не сквернословить. Последнего, правда, Квинт этому бриттскому выскочке не обещал и обещать не собирался. К тому же не рекомендовалось бить дичь, пить вино, уходить далеко в одиночку и вообще сходить с поросшей жухлой осенней травой дороги.

Выслушав требования бритта, Квинт поморщился, но спорить не стал. Трибун нахмурился, недовольно дернул подбородком, но тоже не сказал ни слова. Легионеры уж тем более не задавали никаких вопросов. Раз центурион приказал молчать, значит есть на то причины. Для сомневающихся есть витис — жезл центуриона. При соприкосновении со спиной легионера он придает поразительную убедительность словам командира.

Но существовала и другая причина покладистости римских воинов. Лес их пугал. Зайдя под своды деревьев, Квинт сразу же почувствовал себя неуютно. Он не смог бы толком объяснить это чувство. Всё, вроде бы, было нормально, как и положено быть в лесу. Хоть и тихо, но где-то вдалеке щебетали птицы, в кронах деревьев шелестел ветер, скрипели старые стволы. Квинт краем глаза даже приметил мелькнувший рыжим огоньком хвост белки. И все-таки что-то было не так.

— Ночуем здесь. Дальше топь, в темноте не пройдём.

Нис остановился на краю небольшой прогалины. Квинт раздраженно поморщился. Место для стоянки ему не нравилось. Слишком тесно, слишком сыро, слишком ненадёжно. Тощие покрытые жидкой листвой деревья торчали то здесь, то там, густой кустарник укрывал все свободное пространство. Чуть поутихший дождь перешел в противную морось.

— Тесно будет, — Квинт ходил по поляне и недовольно осматривался. — Деревья рубить ты запретил, костры жечь тоже. Вот в темноте, да с перепугу друг друга и перережем.

— Значит, выставь больше часовых, центурион.

Нис тяжело опустился на кочку мха. Подошедший ближе Луцилий молча наблюдал за их препирательством, но пока не вмешивался. Стоял, прислонясь к тонком стволу, и слушал.

— Лучше места здесь не найти, — Нис развязал свой мешок и теперь вытаскивал из него припасенную с собой снедь. — Говорю же, дальше болото. Уже здесь земля сырая, да топкая. Нет здесь широких полян и быть в таком месте не может.

Квинт буркнул себе под нос что-то совсем уже неприличное и выжидающе обернулся к трибуну. Раз мальчишка формально старший в отряде, вот пусть и решает. И так пока по лесу шли только лясы с девчонкой бриттской точил под хмурыми взглядами Ниса.

— Размещай центурию.

Трибун кивнул Квинту и, расстегнув пряжку, стянул с себя шлем. Короткие темные волосы намокли и прилипли ко лбу, под подбородком отпечаталась борозда от ремешка. Луцилий взъерошил мокрую шевелюру и ещё больше стал похож на мальчишку.

Квинт, ворча и раздражённо бранясь, размещал легионеров. Он уже успел немного остыть, но при взгляде на место их вынужденной стоянки губы его все так же презрительно кривились.

Уже смеркалось. Серая, истыканная верхушками деревьев, словно труп копьями, муть пасмурного неба потемнела. Дождь вновь усилился. Капли падали на непокрытую голову, стекали за шиворот, оставляя холодные дорожки в и без того мокрых волосах. Но так всё равно лучше, чем вечное бом-бом-бом, будто горохом, по шлему.

Квинт сел на землю и поднял хмурый взгляд на подошедшего бритта.

— Чего ты хотел?

— Попросить тебя не орать, — Нис уселся рядом и продолжил: — В Священном лесу нельзя кричать, нельзя громко смеяться, вообще шуметь. Это место требует тишины.

Квинт молчал и недовольно озирался. Странный лагерь без костров и укреплений затихал, укладываясь на ночь. Весь день преследовавшее его ощущение чужого взгляда усилилось до такой степени, что чесалась макушка. Квинт передернул плечами, подавляя желание обернуться.

— Этот лес для нас, всё равно, что для вас ваши храмы, — Нис облокотился спиной о ствол небольшой ольхи и прикрыл глаза.

— В наших храмах нет запрета на огонь, — возразил Квинт.

— Зато наверняка есть запрет на разрушение священных статуй. А здесь каждое дерево такая статуя.

— Почему именно этот лес? — спросил Квинт. — Почему именно он святыня, а соседний можно рубить сколько хочешь?

— Он живой, — Нис очень серьезно посмотрел на Квинта. — Я не шучу. Этот лес живой, и обид не прощает. Ты ведь и сам это почувствовал, римлянин.

— Что ты хочешь сказать? — Квинт пристально посмотрел на собеседника.

— Да ничего особенного. Не вскидывайся так. Ты же головой крутишь во все стороны. Опытный солдат всегда чувствует опасность.

— Чувствую. Главное, что я сейчас чувствую, это голод, — Квинт потянулся к своему брошенному рядом мешку.

Уже в полной темноте Квинт еще раз обошел все посты и только после этого вернулся к своему месту. Поворочавшись и так, и эдак, он перевернулся на спину. Сон не шел, Квинт смотрел в пустоту, затянутую облаками. Он, видимо, все же начал засыпать, но внезапная мысль выдернула его из дремоты. Трибун. Он не видел и не слышал его с того момента, как расставил караулы.

Нехотя, ругая про себя мальчишку, Квинт встал. Он обошел три из пяти выставленных постов — Луцилия не видел никто. Только на четвертом караульный, старый опытный ветеран, уверенно сказал, что командир лагерь покидал. Ушёл с час назад в сторону, откуда они пришли, и пока не возвращался.

Квинт, уже не сдерживаясь, выругался. Послали боги дурака ему на голову! Вернувшись в лагерь, он поднял пару легионеров и нахлобучил мокрый и холодный шлем. На полпути к посту, мимо которого ушёл Луцилий, их догнал Нис. Даже в темноте в глаза Квинту бросилась бледность бритта.

— Что? — ничего хорошего Квинт уже не ждал. Тревога, подспудно грызшая его с тех пор, как они вошли в этот проклятый лес, при виде встревоженного проводника словно бы вырвалась на волю вспугнутой летучей мышью и расправила крылья.

— Эния! — Нис поймал Квинта за локоть.

— Что? — повторил Квинт, разбираться было некогда. Он дёрнул рукой, но бритт вцепился намертво.

— Эния, моя сестра. Ее нигде нет.

— Ах ты ж сукин сын! — Квинт в сердцах хлопнул себя рукой по колену. — Как я сразу не догадался.

— Что?! — теперь уже Нис непонимающе вытаращился на него. — Какой…

— Трибун, мать его. Нашёл время! Стрела Амура, видать, в заднице застряла, — Квинт все не мог успокоиться. — Пошли! Часовой видел, в какую сторону ушёл Луцилий. Эх, жалко нельзя факел разжечь! Ты чего?

Пальцы бритта безвольно соскользнули с руки Квинта. Лицо его напоминало театральную маску ужаса: неестественно приоткрытый рот, вытаращенные глаза. Квинту на мгновение показалось, что бритт сейчас упадет в обморок.

— Скорее! Надо успеть, пока они не. ну ты понял.

Он вновь схватил Квинта за руку и потащил за собой.

— Да успокойся ты! Я тебя, конечно, понимаю: не уследил, обидно. Но не съест же он её! Слышишь, Нис? Сестра твоя парню понравилась. Он её не обидит!

— Меня её обиды сейчас меньше всего волнуют! — проводник бежал, сломя голову, спотыкаясь в темноте, налетая на спящих легионеров, почти наступая на них, не обращая внимания на несущуюся ему в след брань. — Скорее!

— Да что ты так бежишь? Все одно не успели, — Квинт продирался через густые заросли, царапая руки о ветви и спотыкаясь о торчащие из земли корни. Откуда здесь только взялся весь этот проклятый подлесок?! Квинт не помнил, чтобы днем они пробирались через такую чащу.

— Плохо, если так, — Нис склонился, проходя под низкой ветвью.

Где-то поодаль бряцали, хрустели ветками и ругались два отставших ещё у лагеря легионера.

— Не зови их, — Нис придержал Квинта за плечо. — Толку от них всё равно никакого.

Квинт обернулся и тяжело поглядел на бритта.

— Ты можешь нормально объяснить, что такого натворили Луцилий с твоей сестрой?

— Осквернили Священный лес своим блудом.

— А что здесь и этого нельзя?

— Я же тебе уже объяснял, — Нис раздраженно дёрнул плечом. — Разве у вас в храмах можно? Этот лес — место поклонения троим: Езусу, Таранису и Тевтату. Оскорбить их способен лишь безумец.

— Что же твоя сестра? Ведь она должна была знать, — Квинт поскользнулся на мокром корне и с трудом удержался на ногах.

— О, Эния знала! — бритт непочтительно оттолкнул преграждавшие ему путь ветки. — Она же вас ненавидит. Вы захватчики, я предатель…

— А так и не скажешь. — Квинт дёрнул головой, высвобождая запутавшийся в зарослях гребень шлема. — Что ж ты её с собой потащил?

— А что, лучше было в крепости оставить? — Нис притормозил, дожидаясь Квинта. — Она ведь всё-таки моя сестра.

Квинт наконец догнал бритта и затравлено огляделся. Лес словно сгустился, стал темнее и тише. Больше не слышно было шорохов и шелеста листвы. Всё утопало в вязкой тяжёлой тишине.

— Слушай, я мало знаю про ваших богов. Как можно умилостивить этих троих?

Нис посмотрел на Квинта долгим тягучим, как сам этот лес, взглядом. В темноте Квинт почти не различал черты его лица.

— Принести жертвы, — наконец проговорил бритт. — И надеяться, что они их примут.

— Я так понимаю, зайцем не обойтись?

— О нет, — Нис покачал головой. — Заяц был приветствием, просьбой. Для прощения его маловато. Чтобы Езус принял жертву, её надо повесить на дереве. Таранис признает только жертвенный огонь. Тевтат. Что такое?

Бритт осекся, глядя на то, как перекосилось лицо римлянина, и замолчал.

— Сам посмотри, — Квинт махнул левой рукой за плечо Ниса, а правой вцепился в рукоять гладиуса.

Он смотрел и не верил увиденному. Широкий трухлявый пень с неровно обломанным верхом медленно и с явным трудом вытаскивал из земли свои корни. Он двигался рывками и словно бы раскачивал себя. Корни путались, переплетались, выворачивали комья земли, всё больше оголяясь.

Квинт вдруг заметил, что все деревья вокруг мерцают тусклыми зеленоватыми отсветами.

— Езус-хозяин… — Нис попятился и врезался в Квинта. — Беги!

Не дожидаясь остолбеневшего римлянина, бритт рванул в чащу. Чуть замешкавшись, Квинт задвинул обратно в ножны наполовину вынутый меч и понёсся следом.

За спиной раздался треск. На бегу обернувшись через плечо, Квинт увидел, как уже почти освободившийся пень мощным рывком вырвал из земли оставшиеся корни. Дальше Квинт смотреть не стал. Он бежал, перескакивая через валежник, уворачиваясь от хлещущих по лицу ветвей. Дождь усилился и теперь лил водопадом. Над кронами деревьев сверкнуло, а в следующее мгновение раздался такой грохот, будто сам Юпитер перевернулся на своей колеснице.

Квинт зацепился плечевой пластиной за низко свисающую ветку и замешкался. Ему показалось, или ветвь изогнулась, цепляя доспех побегами и будто стремясь удержать свою жертву. Квинт дёрнулся, обрывая листву, мокрые плети розгами хлестнули по лицу. Несколько жухлых осенних листочков так и остались у него на плече, застряв в стыке пластин мокрыми бурыми комочками.

Через пару минут этой гонки Квинт уже не видел обогнавшего его Ниса и совершенно потерял направление. Деревья больше не мерцали. Из-под ног вдруг темным комом выскочил вспугнутый заяц. Подскочив, он вытянулся, распластав лапы в воздухе. За ним неровной связкой волочились выпотрошенные внутренности. Зверек приземлился и, обернувшись, глянул на Квинта горящими зеленью глазами.

Центурион шарахнулся в сторону, оступился и полетел вниз по скользкому склону оврага. Больно ударившись плечом, он подскочил, но тут же присел, заметив движение наверху. Вниз по склону неслось что-то темное, величиной с крупную собаку. Оно летело, ломая ветви, продираясь через кусты и совершенно не разбирая дороги.

— Святая Децима! — правой рукой Квинт рванул из ножен гладиус, а левой безотчетно вцепился в висящую на шее защитную буллу.

Он отступил на шаг и уткнулся спиной в раскидистый куст. Мокрые ветви неприятно скользнули по голой коже на шее и локтях. Римлянин замер в надежде слиться со своим укрытием. Черный комок подкатился к подножию и с диким ревом понесся дальше по дну оврага. Мелькнули длинные клыки, разверстая в реве пасть.

Кабан, мать его! Просто дикий кабан. А он, Квинт, идиот! Такого успел со страху наворотить. И пень ходячий, и заяц дохлый… А всему виной гроза и басни Ниса. Правда, бритт тоже рванул быстрее ветра. Но кто его знает, может, он свиней с детства боится. Хорошо хоть никто из легионеров не видел, как их центурион пятками сверкал. Хватит, набегался, пора отсюда выбираться.

Ругая себя за глупость, Квинт сунул меч в ножны и попытался шагнуть вперед. Однако, шаг не получился. Что-то плетью обернулось вокруг его правой щиколотки и дернуло назад с такой силой, что высокий и крепкий римлянин рухнул на колени как подрубленный. Тут же и левую руку от запястья до самого плеча обвило словно веревками. Квинт дернулся и зарычал от натуги, но связавшие его путы никак не желали разрываться. Он снова потянулся к гладиусу, но правое запястье рванули вверх и вбок мигом оплетшие его змеи.

Квинт не сразу сообразил, что именно поймало его, а осознав это, заорал уже от души, на мгновение полностью подчинившись охватившей его панике. Руки, ноги, даже грудь и живот оплела густая сеть молодых побегов. Лозы росли прямо на глазах, удлинялись и ветвились, опутывая свою жертву все сильнее. За несколько мгновений куст почти полностью затянул человека в свою середину.

Проклятое растение развело руки Квинта в стороны и вверх, прочно удерживая щиколотки широко расставленных ног у земли. Он был словно распят и никак не мог пошевелиться. Холодные скользкие ветви все туже оплетали его конечности. Он чувствовал, как они виток завитком поднимаются от щиколоток к бедрам, забираются под пластины доспеха, разрывают тунику. На гибких побегах появлялись и набухали почки, тут же лопались, рождая мелкие молодые листочки, щекотавшие кожу под коленями, в паху и подмышками.

Лоза все туже стягивала тело, впиваясь в кожу, оставляя багровые следы и длинные кровоточащие порезы. Гребень шлема моментально запутался, и теперь оживший куст тянул его вверх с такой силой, что впившийся в подбородок ремешок не давал пленнику открыть рот и угрожал вывихом челюсти.

Квинт всем телом ощущал, как растение буквально втягивает его в себя, как росянка зазевавшуюся муху. Правое плечо обожгло болью. Застрявшие в доспехе листочки расправились и пустили побеги, которые теперь, похоже, прорастали прямо в тело человека. «Чтобы Езус принял жертву, ее надо повесить на дереве».

Чувствуя, что это конец, Квинт рванулся, как запутавшийся в охотничьей сети медведь. Ему почти удалось освободить правую руку, но ветви дернули в ответ с такой силой, что шлем съехал на затылок, а прочный кожаный ремешок перехватил горло. В глазах потемнело, Квинт задыхался. Он чувствовал, как нежные новорожденные листочки проникают под ногти на руках и ногах, срастаются с ними, разрывая кожу, прорастая внутрь. Дождь хлестал, давая новую силу растению. Все вокруг плыло и качалось на волнах боли и ужаса.

Уже почти за гранью сознания Квинт увидел мелькнувшую сбоку тень. В последнем усилии он распахнул глаза. Прямо перед лицом маячило острие клинка. В голове успела пронестись мысль о том, что боги смилостивились над ним и решили избавить его от мучений. В следующее мгновение лезвие, оцарапав щеку, рассекло душивший Квинта ремешок, и он, наконец, сумел вдохнуть.

Перед непомерно разросшимся кустом стоял Луцилий и словно дровосек яростно рубил опутавшие Квинта побеги. Без доспехов в одной насквозь промокшей и прилипшей к телу тунике он совсем не походил на гордого трибуна римского легиона.

Как только правая рука Квинта более или менее освободилась от опутывавших ее ветвей, он дернул ею, обрывая оставшиеся плети, сдирая кожу, и тоже вытащил меч из ножен.

— Ноги! — Квинт махнул гладиусом и отсек подбиравшиеся к сандалиям Луцилия плети. — Следи за ногами! Эта тварь хитрая.

Вдвоем они споро освободили ноги Квинта. Он все еще висел локтях в двух над землей, но ветви просели, да и сам куст словно бы съежился, утратил воинственность и уже не походил на огромного кракена, обвившего щупальцами корабль. Теперь его плети пожухли и понемногу отползали, вжимаясь вглубь растения.

Наконец, удерживавшая торс Квинта ветвь подломилась, и он рухнул в мокрую кучу оборванных листьев и срезанных прутьев. Желая как можно скорее оказаться подальше от треклятого куста, Квинт вскочил на ноги и тут же охнул. Открытые сандалии-калиги совсем не защищали пальцы. Несколько ногтей были содраны с мясом, другие кровоточили, кое-где все еще торчали оборванные листья. С руками дело обстояло не лучше: на правой не хватало двух ногтей, на левой еще одного.

Ругаясь, шипя от боли и опираясь на протянутую Луцилием руку, Квинт поднялся. С ног до головы облепленный обрывками веток и листьев, вымазанный в липком древесном соке и собственной крови, покрытый густой сетью порезов и ссадин, в разодранной в клочья тунике выглядел он, наверное, впечатляюще. Мальчишка-трибун только охнул, взглянув на центуриона.

— Пошли! — Квинт дёрнул спасителя за локоть и первым двинулся прочь от своего несостоявшегося убийцы.

— Куда? — Луцилий догнал его одним прыжком.

— Подальше отсюда! Лучше всего в лагерь. Нужно убираться из леса. Дальше только хуже будет. Ох, дерьмо! — забившийся в сандалию камешек вызвал волну жгучей боли в израненных пальцах.

Луцилий подхватил Квинта под локоть.

— Да ты ж идти толком не можешь!

— Ничего, дойду как-нибудь. Меч не убирай! — прикрикнул Квинт.

По дну оврага они вышли к тропе, по которой шли днём. Идти стало чуть легче. Дождь все не переставал.

— Ты знаешь, что это вообще такое? — Луцилий искоса взглянул на Квинта. — Оно всё как-то внезапно началось.

— А ты сам не догадался, трибун? — всё тело после встречи с кустом болело так зверски, что на чувства командира Квинту было уже наплевать. — Плохое место ты выбрал девку поиметь. Уж лучше бы у пиктов под боком. Мы б прикрыли.

— Да это-то здесь при чём… — пробормотал Луцилий, но под взглядом центуриона окончательно сник. — Знаешь, она как сумасшедшая хохотала, когда деревья зашевелились. Я, голый идиот, тунику кинулся надевать, а эта наяда сидит на траве и смеётся.

— А где она сама? — спросил Квинт.

— Осталась там. Я к ней кинулся, а она как заорёт что-то по-своему. Тут молния сверкнула, загрохотало. И Эния уже на латыни закричала, что мол все мы, проклятые захватчики, в этом лесу и останемся.

— Ну и пёс с ней! — подитожил Квинт. — Нис тоже удрал.

То, что в лагере неладно, они поняли еще издалека. Услышав крики, брань и треск веток, Луцилий бросился вперед. «Дурак!» — Квинт плюнул под ноги и заковылял следом.

Когда центурион подобрался к поляне, служившей римлянам лагерем, стало ясно, что прятаться смысла нет. Чахлые деревца, росшие на ней, шевелились не хуже давешнего куста, чуть было не удушившего Квинта. Трое или четверо легионеров уже трепыхались, спеленутые тугими ветвями. Остальные метались вокруг, пытаясь вызволить пленников.

— Стройся! — Квинт вывалился на поляну, отмахиваясь мечом от чересчур прыткого ростка. — Стройся, мать вашу, ленивые курицы!

Сам он, хромая, выбрался на середину прогалины и огляделся. Двое из захваченных растительностью в плен солдат были уже мертвы. Ветви оплели их так сильно, что невозможно было разобрать, кто именно попался. Еще один явно доживал последние мгновения, булькая и захлебываясь кровью из разорванного ветвями горла. Квинт узнал в несчастном того самого ветерана-часового, что видел, как Луцилий уходил из лагеря.

Многолетняя привычка взяла свое. Услышав голос командира, оставшиеся на ногах легионеры сбились в кучу в центре прогалины и закрылись щитами. Жухлая трава шевелилась под подошвами скользивших по мокрой грязи калиг, норовя забраться внутрь и больно царапая изувеченные пальцы. Выглянув из-за кромки подобранного им щита, Квинт ясно понял, что все бессмысленно. Отлично работавшая против живого противника система была абсолютно бесполезна в борьбе с разбушевавшейся растительностью. Никакой щит не защитит от тонкой и гибкой лозы.

— Огня! Быстро! — Квинт рубанул по ползущему в его сторону мокрой змеей корню.

Он посмотрел наверх. Небо показалось ему еще чернее, чем минуту назад. Только через несколько мгновений он сумел разобрать, что закрыло небо. Огромная туча птиц носилась над сбившимися в кучу людьми. Молчаливые вначале, уже через минуту они подняли такой крик, что стало невозможным расслышать что-то еще, кроме их воплей и хлопанья крыльев.

Квинт толкнул вконец оторопевшего трибуна внутрь кольца из щитов в тот момент, когда первая птица бросилась вниз. Чёрная галка с пустыми горящими зеленью глазами сложила крылья и спикировала прямо на голову одному из солдат, звонко ударив клювом о шлем. И тут же следом за ней последовали другие. Угольные силуэты с ярко сияющими зеленым огнем глазами сыпались с неба один за другим. Не щадя себя, вороны, галки, клесты, голуби, даже крохотные чижи падали вниз живыми снарядами, клевали и царапали людей когтями, стараясь выбить глаза или пробить непокрытую голову.

— Вторая, третья шеренга, щиты наверх! — заорал Квинт, срывая голос и почти не слыша себя в поднявшемся шуме.

Удивительно, но щиты начали подниматься, и уже через мгновение черепаха закрылась. Все ещё сыплющиеся с неба градом птицы стали уже не так опасны, но теснота и темень теперь еще больше мешали противостоять не прекращавшим свое движение растениям.

— Огня! — снова взвыл Квинт. — Зажигайте факелы, ленивые свиньи!

То ли привычный грубый оклик привел легионеров в чувство, то ли просто повезло, но где-то в середине сжавшихся в кучу людей наконец заплясали рыжие отблески. Отсыревшее дерево занималось плохо, но вскоре римлянам удалось зажечь уже несколько факелов. Понукаемые пинками, тычками и окриками Квинта люди передавали зажженные факелы стоящим в первой шеренге легионерам. Сам центурион, схватив один из них, ткнул огнем в медленно наползающий толстый корень. Тот съежился и остановился. Квинт ударил факелом еще раз. Корень начал тлеть, от сырого дерева вверх взвился жидкий дымок, который тут же прибило струями ливня. Живое дерево не желало загораться, но все-таки съеживалось и мало-помалу отступало.

— Впееерёоооод! Шагом! Держать строй!

Квинт надсаживался в крике, но понукания были не нужны. Увидев надежду на спасение, люди зашагали, как на маневрах. Шли ровно, не размыкая щитов, насколько позволяла местность. Квинт понимал, что, уйдя с открытого места, в лесу они не смогут сохранить строй, но очень надеялся, что там хотя бы птицы от них отстанут.

Колонна легионеров втягивалась под кроны деревьев, словно врубалась во вражеский строй. Солдаты размахивали факелами и закрывались щитами от хлещущих мокрыми розгами ветвей. Птицы действительно чуть ослабили напор и падали с неба уже поодиночке, а не целыми гроздьями. Зато растительность теперь окружала людей с всех сторон. Деревья немного изменили тактику. Преследовать и ловить движущуюся мишень им все же пока не удавалось, а потому они принялись хлестать людей ветвями, ронять на них сверху тяжелые сучья и взрывать землю внезапно вылезающими из-под неё корнями. То здесь, то там слышались полные боли вскрики, когда удары достигали цели, но изрядно поредевшая центурия упрямо продолжала продвигаться вперед.

— Держись дороги! Не расползаться!

Квинт, как ему и положено, двигался впереди на правом фланге. В азарте боя на поляне он почти перестал чувствовать боль в ободранных руках и ногах, но сейчас, когда напряжение чуть отпустило, раны вспыхнули с новой силой. Квинт кусал губы, хмурился и все злее кричал на легионеров.

Ноги скользили по противной ледяной жиже. Дождь снова немного утих, обернувшись противной моросью. Водяная взвесь тяжёлым туманом стояла в воздухе. Квинту казалось, что он утонул и теперь блуждает в каком-то подводном мире, вдыхая и выдыхая воду.

— Стой! Сомкнуть ряды!

Квинт прищурился, вглядываясь в плотное марево, накрывшее тропу. Нет, он не ошибся. Кто-то или что-то более темное и плотное, чем окружающий туман, преграждало им путь. Препятствие вроде бы не шевелилось. Постояв немного в раздумье, Квинт решился.

— Вперед медленно! Сейчас посмотрим, что это за дерьмо такое.

Уже на полпути к цели Квинт осознал, что перед ними. Опустив меч, он страдальчески скривился. Ну вот, только этого не хватало.

— Великие боги… — Луцилий за его спиной полувздохнул-полувсхлипнул, тоже как видно разглядев, к чему они приближаются.

Прямо поперек дороги в воздухе висел человек. Ноги его, одетые в бриттские штаны и обутые в римские калиги, болтались в воздухе в трех или четырех локтях над землей. Раскинутые в стороны руки по плечи оплели чуть шевелящиеся побеги, голова неестественно свисала на бок, а к шее тянулись отростки стоявших по обе стороны от тропы деревьев. Нис, а сомнений в том, что это его тело перегораживало проход, не оставалось, висел подобно жуткой марионетке под сводом почти сходящихся над дорогой крон.

— Почему так… — трибун бледнел лицом и дрожал губами, не в силах нормально сформулировать вопрос. — Они же проросли в него, кажется.

— Чтобы Езус принял жертву, ее надо повесить на дереве, — Квинт морщился, глядя, как шевелятся, роящиеся вокруг лица Ниса ветви. — Таранис признает только жертвенный огонь. Жаль, про Тевтата он мне рассказать не успел.

— А сколько. сколько жертв им нужно? — трибун наконец взял себя в руки, только бледность лица выдавала его состояние.

— А вот тут, прости, командир, не знаю, — Квинт развел руками. — Как-то не успел спросить.

Луцилий раскрыл было рот, но договорить не успел, завороженно глядя на висящее перед ними тело. Руки проводника пришли в движение, медленно поднялись и протянулись вперед. Стоявшие в первом ряду отшатнусь, спотыкаясь и сбивая с ног вторую шеренгу. Возникшей сумятицей воспользовались словно бы ведомые чьей-то невидимой рукой птицы. С истошными криками, сверкая глазами, они снова начали пикировать на людей, не щадя себя.

— В стороны! Разойдись!

Квинт стоял на кромке дороги, сжимая в правой руке гладиус, а в левой — больше коптящий, чем освещающий факел. Он почти не смотрел на споро выполняющих его приказ легионеров. Гораздо сильнее его занимало то, что творилось посреди тропы. Тело Ниса странно извивалось в опутывавших его ветвях. Протянутые вперед руки будто свело судорогой, из пальцев его, разрывая мертвую плоть, вдруг вырвались зеленые тонкие побеги. Они метнулись вперед резко и быстро, словно выпущенные из пращи. Будто брошенная гладиатором сеть, они опутали двоих самых нерасторопных легионеров. Те забились внутри растительных коконов. Вьющиеся плети ветвились, все больше разрастаясь, давая новые побеги и все сильнее опутывая несчастных.

Квинт кинулся к ближайшему из пленников, но тут же шарахнулся обратно, выставив перед собой факел. Из опутавшего человека клубка вылетели новые лозы. Они росли и ветвились на глазах, стараясь поймать еще одну жертву. Попавшийся им солдат истошно закричал. На самой высокой ноте крик оборвался и перешел в хриплое булькание. Все произошедшее не заняло и минуты.

Краем глаза Квинт успел заметить, что второй кокон таки сумел захватить в плен одного из поспешивших на выручку легионеров и теперь втягивал его в свое беспрестанно шевелящееся и разрастающееся нутро.

— Уходим!

Дождь хлынул с новой силой, ярко полыхнула молния и тут же оглушительно загрохотало. Под ногами было уже не просто сыро, легионеры шли по щиколотку в воде. Половина факелов погасла или потерялась, да и те, что остались, тлели еле-еле. Оставшиеся в живых сбились в кучу, все ещё стараясь сохранять какое-то подобие построения, хотя щитов тоже почти не осталось.

В небе полыхнуло. Раскат грома раздался в то же мгновение, прямо над головой. Еще одна молния. Теперь чуть впереди. Второй раскат практически слился с первым. Потом вспыхнуло еще и еще. Грохнуло так, что шедший слева от Квинта легионер аж присел, испуганно озираясь. Зато с началом грозы с неба перестали падать птицы. Да и растения как-то поутихли.

Где-то вдалеке слева за спиной раздался неясный пока звук. Что-то среднее между гулом и треском, оно быстро приближалось и нарастало. Движение колонны практически остановилось. Люди крутили головами, оборачивались, пытаясь предугадать, с чем им придется столкнуться теперь.

— Стройся! Все оставшиеся щиты в первую шеренгу!

Квинт, отчаянно хромая, побежал вдоль строя в конец, внезапно оказавшийся вдруг передовой. Хочешь быть центурионом, готовься сдохнуть в первых рядах. С удивлением, он обнаружил, что Луцилий молча бежит следом. А мальчишка оказался не так прост.

— Что это? — трибун остановился, прикрывая их обоих своим щитом.

— Сейчас увидим, — Квинт втянул воздух через сжатые зубы.

Что-то изменилось в воздухе. К запаху сырой земли и прелой листвы добавилась еще какие-то, еле уловимые пока нотки. Квинт хмурился, но никак не мог сообразить, что же еще за аромат он почувствовал. Сосредоточиться мешал все нарастающий шум. Там впереди явно что-то происходило. Земля начала вибрировать под ногами. Ощущение было такое, какое бывает, когда на тебя, стоящего в строю, надвигается целая дерьмовая толпа варваров. Все кругом гудит, дрожит и стонет от ударов сотен бегущих ног.

Из кустов прямо перед носом Квинта выскочил встрёпанный перепуганный олень. Почти налетев на щит стоявшего справа солдата, он затормозил и кинулся влево, вдоль ряда легионеров. Секунду или две ничего не происходило, а затем вновь вспыхнула молния и в ее голубовато-белом свете оглушенный громом Квинт увидел, как из-за деревьев прямо на них вылетает целое стадо животных. Они бежали вперемежку: волки, олени, лоси, кабаны, козлы, куницы. Бежали, не разбирая дороги, прямо на выставленные из-за щитов клинки. Все той же зеленью горели глаза, мелькали клыки, рога и когти. Животные падали, скользили на собственной крови и снова кидались вперед, чтобы рвать, топтать, бить клыками и выгрызать себе дорогу сквозь медленно сдававших позиции людей.

— Вправо! Отходи вправо!

Квинт старался перекричать топот, рев, грохот грома и боги знают, что еще. Легионеры передавали команду по цепочке. Неровный прогнувшийся под натиском строй дрогнул, качнулся и стал медленно смещаться, уступая дорогу обезумевшим животным. И тут вспыхнувшая в который раз молния ударила в стоящую прямо на пути отступающих высокую раскидистую иву.

Дерево расщепило пополам словно лучину. Загорелось мгновенно и сразу везде. Одна из двух горящих половин отломилась и рухнула прямо в толпу легионеров. Раздались крики, строй окончательно сломался. На мечущихся людей сверху падали горячие ветви и сучья, а сбоку наскакивали обезумевшие от страха звери.

От ивы загорелись и соседние деревья. У Квинта перехватило дыхание, когда он увидел, что их объятые пламенем ветви шевелятся и даже будто растут, стараясь поймать как можно больше людей.

— Таранис… — прошептал он, разом вспомнив все рассказы о заживо сожженных друидами в ивовых клетях пленниках.

— Бежим! — Луцилий дернул его за рукав, но тут же сам свалился в грязь, сбитый с ног пронесшейся мимо косулей.

Квинт вздернул его на ноги и рванул вперед, не разбирая дороги, подальше от огня и взбесившихся зверей. Он запоздало сообразил, что новый запах, который он почувствовал, был запахом гари от вспугнувшего животных лесного пожара. Странно, но этот сошедший с неба огонь совершенно не гас под проливным дождем в то время, как факелы римлян давно потухли один за одним.

Зажатые с одной стороны стеной огня, а с другой стадом обезумевших от ужаса животных, легионеры бежали в единственном, оставленном им направлении, бросая щиты, теряя сослуживцев и уже не тратя времени на то, чтобы помочь схваченному огненными ветвями или подать руку упавшему. Третья центурия Девятого Испанского легиона только что прекратила свое существование, превратившись в кучку израненных и перепуганных людей.

Квинт задыхался от гари и бега. Раны на его руках и ногах снова открылись и закровили. Едкий соленый пот стекал по лицу, смешиваясь с дождевой водой. Железный панцирь давил на плечи, а меч оттягивал руку, став вдруг неимоверно тяжелым. Нога его запнулась о вылезший из земли корень, вспыхнув такой болью, что слезы выступили на глаза. Квинт рухнул на четвереньки, тяжело дыша и не в силах подняться.

— Вставай! — все еще бежавший следом Луцилий остановился и дернул его за локоть.

Квинт лишь глухо застонал и осел на колени. Мальчишка-трибун с маниакальным упорством тянул его за руку, выворачивая плечо. Как он только умудрился не потерять Квинта в этой сутолоке! Вдруг юноша замер, выпустив руку центуриона. Взгляд его остановился на чем-то за спиной Квинта.

— Эния! — парень рванул, на бегу увернувшись от мчащегося, не разбирая дороги лося.

Квинт со стоном поднялся, кашляя и тяжело опираясь на колено. Обернувшись, он видел маленькую фигурку бегущей девушки. Она тоже заметила Луцилия и теперь бежала ему навстречу. Между ними оставалось не больше двух десятков шагов, когда вспыхнувший прямо на глазах корень обвился вокруг щиколотки Энии. Она вскрикнула и упала, а корень тут же потащил ее к стволу. Длинные плетеобразные ветви опустились о сомкнулись вокруг бьющегося и извивающегося тела. «Ива, — пронеслось в голове Квинта. — Еще одна треклятая ива».

Луцилий с разгона налетел на кокон из листьев и прутьев. Он принялся рубить ветви, но тут переплевшиеся лозы вдруг разом вспыхнули, заставив юношу отшатнуться. Эния закричала диким звериным криком, и Луцилий снова кинулся кромсать горящие побеги.

Тяжело дыша, Квинт дохромал до него и принялся оттаскивать сопротивляющегося трибуна.

— Брось! Ты ей уже не поможешь!

— Пусти!

Луцилий дернулся, но не сумел вырваться. В этот момент горящая клеть со все еще кричащей внутри Энией начала подниматься. Она зависла в паре локтей от земли, и римляне увидели, как горящие, но отчего-то никак не сгорающие до конца прутья сжимаются, все туже охватывая тело девушки. Она больше не кричала, а через пару мгновений перестала и биться, обмякнув в своей клетке. Запахло горелым мясом, занялись волосы, горящие стебли охватили шею девушки.

Квинт отвесил тяжелую оплеуху остолбеневшему трибуну. По лицу того катились слезы, а губы беззвучно шевелились. Получив пощечину, он захлопал глазами и перевел мутный взгляд на Квинта.

— Полегчало? Или добавить? — Квинт перехватил парня под локоть и поволок за собой. — Забудь! Нет ее больше, допрыгалась.

— Да как ты… — Луцилий закашлялся и оглянулся на то, что еще минуту назад было живой Энией. — Такая ужасная смерть.

— Нашел, о ком страдать! Братца ее лучше бы пожалел или хоть нас всех.

Луцилий выдернул локоть из руки Квинта, но промолчал и пошел рядом, больше не оглядываясь.

После смерти Энии пожар мало-помалу стих. Отстали и животные. Жалкие, потрёпанные остатки центурии брели вперед, не соблюдая более никакого строя и порядка. Трудно было сказать, шли ли они вообще вместе или же просто рядом. Гроза прекратилась, да и дождь уже в который раз за ночь стих. Небо над верхушками деревьев чуть посветлело. По прикидкам Квинта близился рассвет.

Шедший рядом с центурионом Луцилий все так же молчал. Квинт не трогал его. Сил на разговоры у него самого уже не осталось. Ноги передвигал он уже из чистого упрямства. Только когда идущий впереди легионер оступился, провалившись по колено в болотную жижу, Квинт с облегчением понял, что шли они всё же в верном направлении.

Продвигаться дальше стало совсем трудно. Под кронами чахлых деревьев все еще стояла темень. Ноги соскальзывали с кочек, проваливаясь в топь. Ощупывание дороги палкой помогало мало. Куда ни ткни — палка проваливается, а идти-то всё равно надо.

Но самое главное, что тревожило и мешало, это застрявший где-то под ребрами Квинта тяжелый ком. Нехорошее предчувствие нарастало с каждым шагом. Очень уж странной была наступившая вдруг тишина. Извёвший большую часть центурии лес не мог отпустить их так просто. Что-то было не так.

Езус взял свою жертву первым, вешая и распиная обвитых растениями людей. Квинт и сам чуть было не стал такой жертвой. Потом кровавую дань собрал и Таранис. Когда он насытился, пожар в лесу закончился так же внезапно, как и начался. Остался Тевтат. Квинт все никак не мог припомнить, каким же ещё способом приносили свои жертвы друиды. Резали горло серпом, насаживали на кол, потрошили… Он вновь и вновь перебирал в голове все способы умерщвления.

Началось все так же внезапно, как и в предыдущие разы. Сразу в нескольких местах над болотной жижей вдруг поднялись черные маленькие головки. Змеи! Справа вскрикнул ужаленный легионер. Квинт обернулся и увидел, как лицо солдата исказила гримаса боли, а тело его вытянулось в судороге. Легионер оступился и сразу по пояс ушел в трясину. Он даже не пытался выбраться, скованный змеиным ядом, и утонул совершенно молча. Лишь в глазах тонущего метался ужас, пока тело его погружалось в болото.

И снова все побежали в каком-то безумном хаосе, рубя появляющиеся то здесь, то там змеиные головы. Квинт уже не пытался командовать. Слушать его всё равно было некому. Сам он аккуратно перескакивал с кочки на кочку, внимательно глядя под ноги, выискивая темные пятна змеиных голов. Наверное, именно поэтому он и пропустил тот момент, когда снова ожила растительность. Опомнился он лишь, когда обернулся на крик.

Уже по пояс ушедший в болото легионер, бился, сражаясь со все сильнее оплетавшими его стеблями кувшинок. Двое солдат попытались ему помочь, но один из них тут же сам рухнул в болото, опутанный длинными стеблями. Видя это, второй отшатнулся прочь, но пробежал недалеко, упав в воду, ужаленный выскочившей из топи змеей.

Вокруг все замелькало и завертелось. Квинт больше не смотрел по сторонам, опасаясь свалиться в болото. Он рубил протягивавшие к нему жадные стебли кувшинки и резавшие кожу ножами побеги болотной травы, отсекал головы выскакивавших из болота змей. Рубил, резал, отмахивался, колол и снова рубил, не останавливаясь ни на секунду.

Квинту казалось, что эта гонка по болоту не закончится уже никогда, но внезапно его нога почувствовала твердую землю. Он сделал шаг, другой. Берег несомненно поднимался вверх, болото осталось позади.

— Квинт!

Центурион обернулся на оклик. Шагах в тридцати позади, увязнув по пояс в топи, стоял Луцилий. Кувшинки оплетали его торс, подбираясь к голове и рукам. Квинт качнулся вперед и замер, пронзенный внезапной мыслью: «Они топили жертву в бочке! Тевтату нужны утопленники».

Квинт стоял и смотрел, как сзади к трибуну тонкой блестящей лентой приближалась змея. Несчастного уже по плечи затянуло в трясину, когда она ужалила его. Рот Луцилия раскрылся в немом крике, тело его скрутила судорога. Квинт отвернулся и зашагал прочь. Туда, где сквозь деревья уже брезжил просвет.

Из вошедшей в лес центурии обратно вышло пятнадцать человек. Ободранные, грязные, покрытые копотью и кровью, они молча оглядывали друг друга. Перед ними расстилалась равнина. Далеко впереди из-за холмов вставало солнце. Оно светило прямо в глаза, и Квинт блаженно щурился, не отворачивая лица.

Теньк! Щелчок спущенной тетивы, и тут же глухой удар рядом. Наблюдавший восход солдат рухнул навзничь, не издав не звука. Из левого глаза его торчала стрела, а на правом, мертво глядящем в небо, играли солнечные блики. Пикты!

Квинт упал на землю и отполз за ствол вроде бы смирно стоявшего на опушке дуба. Надо же, как паршиво начинался такой редкий в этой проклятой стране солнечный день!