Святочные игрища

Автобус трясся в темноте, и Любава уже начала думать, что вода умеет выбирать цели. Дождь шёл вторые сутки, но пробирался он не сквозь куртку — сквозь время. В тот вечер, полтора года назад, Даниил тоже уезжал под дождём.

— Люб, ну сколько можно? — Маша трясла её за плечо. — Я сегодня такого на лекции услышала!

— Если опять про призраков — убью.

— А вот и про призраков. — Маша уже листала телефон. — Препод сказал: большинство людей пропадают без вести именно в дождливую погоду. Как сейчас. Совпадение?

Любава не ответила. Она смотрела в окно, где огни фонарей расплывались в чёрной воде, и думала о брате. Полтора года назад он уехал по обмену. Обещал звонить каждый день. Потом — тишина. Сначала она решила: завалил сессию, стыдно. Потом: влюбился, некогда. А через три месяца родителям пришло письмо: «Ваш сын не появлялся на занятиях уже два месяца».

Полиция развела руками: взрослый человек, куда хочет, туда идёт.

Даниил звонил маме каждый день, как часы. Если что-то случалось — он всегда предупреждал. А тут — ничего.

Любава полезла в рюкзак, нащупала фотографию на дне внутреннего кармана. Брат смотрел с нее с той же улыбкой, с какой пропал. Угол был чуть загнут — Дан вечно носил всё в заднем кармане, и она его ругала.

Если бы он умер, мне бы позвонили, — подумала она. — Нашлось бы тело. А раз тело не нашли — значит, он просто… где-то есть.

Она почти в это верила. Почти.

— Слушай, у тебя связь есть? — Маша ткнула ее локтем.

Любава достала телефон. Ноль сигнала. Интернет не работал.

— Странно, — сказала она. — Недавно был.

— Может, зона?

Любава пожала плечами и снова уставилась в окно. Автобус ехал уже минут десять. Должны были проехать парк, потом железнодорожный мост, потом супермаркет.

Парк был.

А моста — нет.

Вместо него тянулись какие-то склады, которых она раньше не замечала. Ржавые ангары, бетонные плиты, уходящие в темноту. Ни огней, ни машин.

— Маш, — позвала она тихо. — Ты это место помнишь?

Маша выглянула, нахмурилась.

— Не-ет… Странно.

Автобус резко остановился. Не на остановке — посреди улицы. Двери с шипением открылись, и в салон потянуло холодом. Не сырым — могильным.

На улице ни души. Фонари не горели. Дома стояли темные, словно вымерли все разом.

— Нам нужно выходить, — голос Маши дрогнул.

Лампочки над головой мигнули. Любава хотела спросить зачем, но свет мигнул еще раз — и она передумала. В этом автобусе оставаться не стоило.

Они выскочили наружу. В лицо ударил ветер, и Любава на секунду зажмурилась. Когда открыла глаза, на краю дороги стояли люди. Четверо.

Их не было секунду назад — она готова была поклясться.

— Эй! — крикнула Маша.

— Ты чо, дура, — Любава дернула ее за рукав, нащупывая в кармане перцовый баллончик.

Четверо повернулись и пошли к ним. Любава отступила на шаг, но когда фигуры подошли ближе и свет упал на лица, она узнала их. Тихон. Митя. Алёша. Ростик. Одногруппники.

— О, ребят, — выдохнула Любава, и голос против воли стал радостным. — А вы чего тут?

— Нас автобус высадил, — Алёша оглянулся на пустую дорогу. — Как и вас, видимо.

Маша уже не слушала. Она смотрела на обочину, где из темноты выступал покосившийся столб. Любава проследила за её взглядом. На столбе висела табличка — фанера, покоробленная от времени, прибитая ржавыми гвоздями. Надпись почти стерлась, но буквы ещё можно было разобрать.

— Мо-ро-ва… — Маша читала по слогам. — Го-ра. Три километра.

— Морова Гора, — тихо повторил Митя. — А это где?

— Здесь, — сказала Маша. — Видимо, здесь.

Любава посмотрела в ту сторону, куда указывала табличка. Между стволами было темно, но дождь там, казалось, не шел — там было сухо. Она перевела взгляд назад: дорога, по которой они приехали, уходила в стену воды, и ни автобуса, ни фонарей там уже не было.

— У нас нет другого пути, — сказала она.

Они двинулись. Сначала быстро, потом сбавили шаг — лес стоял плотно, и ноги тонули в мокрой траве. Любава всё время оглядывалась, но сзади была только темнота. И ни звука — даже ветер затих.

Она заметила его, когда он уже вышел из ствола.

Из старого вяза, покрытого мхом, фигура вытекла, как вода сквозь щель. Слишком длинные руки, слишком тонкие ноги, голова — овалом. Мокрые волосы свисали на разодранное платье. Там, где должно быть лицо, ничего не было — только смазанное пятно, пустота, которая смотрела.

Любава открыла рот, но звук застрял в горле.

Все замерли.

Фигура сделала шаг — медленно, неестественно плавно. И тогда воздух стал густым. Он давил на уши, на глаза, наполнял лёгкие ватой. Любава упала на колени, потом на бок. Земля оказалась мягкой, почти живой. В глазах потемнело.

Сознание возвращалось по частям.

Сначала звук — собственное дыхание, слишком громкое в тишине. Потом ощущение — под спиной что-то твёрдое, но не холодное. Любава открыла глаза и не поняла, открыла ли.

Вокруг было бело.

Не как в операционной — там свет имеет источник. Здесь его не было. Пространство существовало без теней, без границ, без ориентиров. Она посмотрела вниз: пол был, но она не видела, где он заканчивается. Маша лежала рядом, и Любава протянула руку, чтобы коснуться её плеча, но расстояние казалось то близким, то бесконечным. Когда пальцы наконец нащупали ткань, мир качнулся — или это у неё закружилась голова?

— Маш?

Голос прозвучал глухо, будто она говорила в подушку.

Маша не шевелилась. Любава дотронулась до её плеча сильнее — и только тогда та вздрогнула, открыла глаза и закричала. Но крика слышно не было. Вообще никакого звука, кроме её собственного дыхания.

Любава села. Рядом, неестественно вывернув руку, лежала Маша, но уже приходила в себя. Дальше, шагах в десяти, корчился Тихон. Остальные трое сидели на полу, озираясь.

— Где мы? — спросила Любава, но собственный голос прозвучал так же глухо, как минуту назад.

— Это не важно, — ответила Маша, глядя куда-то вдаль. — Важно, кто нас сюда привёл.

Тихон встал, пошатываясь. Обвел взглядом белое пространство и вдруг усмехнулся:

— Осмотреться? А что тут осматривать? Пустота. Белая пустота. Может, это у меня глюки после той херни в лесу, и вы все мне просто снитесь.

Он ущипнул себя за руку, поморщился.

— Не просыпаюсь. Значит, не сон.

— Тихон, прекрати, — сказала Маша.

— А что мне делать? Стоять и ждать, пока это место нас сожрет?

Он говорил громко, слишком громко, и Любава поняла: он не издевается. Он просто боится так сильно, что страх выходит через голос.

— Вставайте, — сказала Любава. Она поднялась и помогла подняться Маше. — Стоять здесь смысла нет.

— Чтобы нас опять какая-нибудь тварь усыпила? — фыркнул Ростик.

— Если ты знаешь, как отсюда выбраться, — ответила Любава, даже не обернувшись, — я слушаю.

Ростик замолчал.

Они двинулись вперёд. Пол не отражал их шагов, и Любава поймала себя на мысли, что не слышит даже собственных шагов. Только сердце стучит где-то в горле, и этот звук кажется единственным реальным. Впереди белизна сгущалась во что-то, что можно было принять за стену, или за даль, или за начало чего-то, о чём она не хотела думать.

Она полезла в карман рюкзака, нащупала фотографию. Угол всё так же был загнут — как тогда, когда Дан только уехал. Она сжала его пальцами так сильно, что бумага захрустела.

Дан, — подумала она. — Я найду тебя. Даже если придётся пройти через это.

Белизна впереди дрогнула.