Святочный Дар

Ясное зимнее утро окутало деревню мягким серебристым светом. Воздух, чистый и морозный, мерцал лёгкими снежинками, медленно опускающимися на землю. На пороге старого деревянного дома, покрытого пушистым снежным одеялом, сидел толстый серый кот. Его густая шерсть взъерошилась от холода, но это не мешало ему с азартом ловить падающие снежинки. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редким скрипом снега под чьими-то шагами да далёким карканьем вороны. Лес за деревней хранил безмолвие, ожидая своего участия в будущем праздничном вечере. Тихое утро было словно подарком, мгновением, когда время замедлялось, принося умиротворение и покой.

Меж тем создания, живущие в тени, приходили в движение, заявляя о себе шорохами да мутными силуэтами, ползущими по бревенчатым стенам. Ощутив резкое дуновение на щеке, старый Шимон вздрогнул, просыпаясь. Его яркие синие глаза пронзили пространство. Он медленно поднялся с кровати, скользя взглядом по тёмным углам комнаты. Воздух был густым и неестественно холодным, словно пропитанным незримой угрозой. Шимон помнил: сегодня не обычный день. Сегодня грани между мирами приоткрыты, и потусторонние твари попытаются проникнуть в мир людей, пока те будут беспечно предаваться празднеству.

Стараясь не разбудить внука, сопящего под одеялом, Шимон подошёл к печи. Сухие дрова затрещали, вспыхнув ярким пламенем. Огонь — их слабость, их страх. Старик зажёг свечи, расставил по комнате, как часовых. Каждый язычок пламени служил барьером, их общее сияние — щитом. Ветер царапнул окно льдистыми когтями, словно предупреждая о приближении чего-то незваного. Старик сел в кресло, обнимая ладонями глиняную чашку с горячим ягодным отваром. Его глаза, словно два синих всполоха, внимательно следили за тенями. Они уже здесь, шептали стены. Но он был готов. Он всегда был готов.

– Деда? Ты тута? – слабо вопросил детский голос. Тонкая рука выпросталась из-под одеяла, нащупывая что-то невидимое.

– Увидал ли чего, Миколка? – старик потрепал мальчика по светлой голове.

– Тебя видал. Ты большой стал, совсем огроменный, так что в доме напрочь не помещался. Выше деревьев стал, и до неба тянулся, тянулся, всё ввысь да ввысь, и звёзды вокруг тебя яростно так сверкали.

Шимон хмыкнул и усмехнулся в густую седую бороду.

– Дивно всё, что в эдакую ночь насниться может… Ладушки, ступай умываться да попей чаю. А потом и за «пересветелки» наши возьмёмся, в четыре-то руки быстро управимся.

Миколка послушно поплескался в бадье с тёплой водой, пригладил ладошками отросшие светло-русые кудри. Бодрящий утренний узвар был сладким и без мёда. Мальчик с удовольствием выпил две кружки и закусил ломтем ржаного хлеба с вялеными томатами и мягким домашним сыром. Глядя в окно на сыплющееся с неба крошево снега, Миколка невольно заулыбался. Он опасался, что отец с мачехой заберут его к себе на праздник, но те уже давно о нём не справлялись, и, похоже, были только рады, что в их хоромах стало на один голодный рот меньше.

Шимон выставил на присыпанный мукой стол округлое тесто, что всю ночь поспевало в большой деревянной миске на тёплом припечке. Бормоча слова своебытного наговора, начал наминать бока будущим «пересветелкам», назначенным на особый праздничный вечер. Тесто пышно поднялось, распространяя аромат пряностей, ореховой муки да сладкосливочного масла.

– Деда, вот что странно мне… Мачеха отчего-то «перезвонки» говорит, а не «пересветелки».

– Дык она же сама-то не местная. Выросла в городе, а не в нашем Бурштине. Городские на Святоч не пекут булошки, а заместо них привязывают колокольчики. Те на ветру звенят, вот и «перезвонки». Всяк по-своему этот праздник отмечает… Своячник мой вырос в посёлке, где в этот день мясными караваями все друг друга потчевали. Встречал я людей из далёких стран, что и не слыхали о таком празднестве вовсе.

– Да как же так? Неужто не все люди в такой день хотят приближения света?

– По-разному оно бывает, Миколушка. Мы вот подле лесного обиталища дома строим, да в дружбе с лесом века коротаем, посему должны оказывать честь соседям нашим – лесным душам и духам, дабы защищали они нас, и всякое зло отводили. Потому мы и печём наши «пересветелки», да вечерами на Святоч относим в лес… Это им дары наши, мы их так подкармливаем. А они нам за то помогают. В посёлках да городах такие помощники не всегда могут рядом с людьми ужиться, и городские отгоняют тёмных тварей серебряными колокольчиками, али ещё какими оберегами. А в больших, стольных градах, люд празднества храме справляет, на алтарях свечи освящённые возжигает, да молится.

– Да ведь ты тоже молишься, деда, я видывал и слыхивал.

Шимон кивнул. Его крепкие руки проворно вымешивали щедрый шмат ароматного теста, ни на миг не отвлекаясь от важного дела. Миколка задумался, лицо его стало серьёзным, в светло-серых глазах заплескались новые думы.

– Значится, справлять празднество Святоча можно по-всякому? И с перепечами, и с колокольчиками, и со свечами, да с молитвами? Можно и то, и другое, и третье сразу?

– Отчего бы и нет-то? – Шимон отложил тесто, пожал плечами и протёр лоб краем рукава. – Святоч древний, он задолго до нас появился и долго ещё пребудет. И как его ни справляй, значимость этого дня всегда едина – воздать дань силам, оберегающим наш мир, дождаться чуда небесного света и самим творить добрые чудеса.

За разговорами пришло время вылепливать перепечи. Миколка стал помогать, отделять от общей массы теста небольшие шматочки и лепить из них «пересветелки». Он решил, что в этом году вновь сделает одну значимую – на этот раз в виде большой птицы. У Шимона тоже получались птички, но какие-то чудные, с толстыми ногами и большими когтистыми лапами. Миколка вспомнил, что в одной из дедовых сказок такие птицы звались «грифонами». Старик раскладывал диво-птиц на противне, посыпал белым льняным семенем и приговаривал, чтоб выпекались славно. Увидев, что Миколка вылепил птицу размером с две своих ладони, Шимон всплеснул руками.

– Вот это «пересветелка», ай да Миколка! Да только тяжела она будет, на ель не подвесишь.

– А я её возле ели положу. Она особенная, – Миколка поднял свою «пересветелку» повыше, чтобы дед её разглядел. Покрытая сахарной пудрой, пташка будто бы смотрела перед собою чёрным глазком из половинки сухой изюминки.

– Для кого же она, расскажешь? Али то тайна какая?

– Тайна, но тебе, деда, знать можно. То для мавки, что меня от лихоманки исцелила. Я кажный год ей такие большие «пересветелки» делаю и откладываю особливо в сторонке. Той зимой делал звезду. Она знает, что это для неё, сердцем чую. Хотя отец говорил, что наши хлеба звери лесные съедают…

– Съедают, это верно. Духи лесные теста не едят. Им пищей становится тепло, что от наших рук и сердец в «пересветелки» попадает. Хорошо, что добром своим с лесной мавьей-девицей делишься. Она попомнит тебя и поможет сызнова, ежели встанет нужда.

Миколка смахнул непрошенные слёзы. Его бросило в дрожь от воспоминания, как тогда, четыре зимы назад, ему, совсем малёхонькому трёхлетке, было худо от дурноты, что пожирала тело, отнимала силы, норовила погубить. Все те страшные дни и ночи его мир сузился до сжимающего кольца боли и отчаяния. Он видел, что взрослые не могут помочь. Ни припарки, ни отвары, ни мази целебные, ни заговоры, не унимали хвори. И тогда младшая сестра его мачехи, незамужняя девица, пошла к лесу по одной из старых тропинок, поставила под ель корзинку с зерном, спелыми яблоками, свежими садовыми розами, да вышитым рушником, в который был завёрнут ценный янтарный камень, и позвала их – лесных богинок, что многое могли, ежели на то была воля их, в том числе и отвести дитя от тёмного порога, за которым нет возврата.

И одна из зеленовласых мавок ответила её зову, полному горячей мольбы. Девица увидала силуэт меж вековых деревьев, поклонилась и пошла восвояси. А в ночь высокая фигура явилась подле кровати Миколки. Он помнил угольно-чёрные руки с длинными антрацитовыми когтями, что мягко касались его лба. Они были сухими, как древесные веточки, и пахли хвойной смолой. Снилась ему в ту ночь юная дева, гибкая, как берёза, с белыми грудями, чёрными глазами-зеркалами и волосами, похожими на молодую листву. Словно танцуючи, она подскакивала на козьих ногах и взмахивала своими когтями, как сверкающими серпами, разрезая тело чёрной змеи, что обвивалась вокруг Миколки. Чудище с шипением испустило дух, а Миколка почувствовал, что снова может дышать свободно. Хворь отступила и более не возверталась. Да и была ли то хворь природная, либо тварь тёмная хотела жизнь его пожрать… С тех пор Миколка и носил на Святоч особливые подарки своей спасительнице, оставляя их под высокими елями с искренней благодарностью, идущей из самой души. И в этот раз свою птичку лепил он старательно, не жалея сил.

За работой время текло незаметно. Вот и стемнело за окнами, и наполнился каждый дом в деревне сладким хлебным паром, мерцанием свечей-светочей, словами благодарных молитв с надеждами на светлое чудо. По обычаю на Святоч не полагалось садиться за стол до первой звезды, поэтому дед и внук кроме скудного завтрака весь день боле ни крошки в рот не брали. Они выпекли свои птички-«пересветелки» в старенькой гудящей печке, остудили у окошка, собрали в большой короб, да вышли на мороз, где по проторенным дорожкам уже шли по направлению к лесу десятки деревенских жителей. Все шли молча, лишь кивая друг другу приветственно – и то тоже было важной частью праздничного обряда, соблюдать безмолвие, пока не донесут «пересветелки» к нужному месту.

Вечер в зимнем лесу был наполнен хрустальной свежестью, и каждый вдох казался глотком чистого, ледяного покоя. Где-то вдалеке, за густыми зарослями, слышался редкий треск сучьев — может, зверь пробежал, а может, просто старый ствол, уставший от тяжести снега, сдался его напору. Тропинка, едва заметная под белым покровом, вела вглубь леса, туда, где тьма сгущалась, словно занавес, скрывающий тайны. Ветер, шевеля верхушки деревьев, нашёптывал что-то неразборчивое, словно рассказывал древнюю историю, известную только ему. И в этой тишине, в этом безмолвии, чувствовалось что-то большее — словно сам лес затаил дыхание, ожидая, когда наступит ночь и звёзды осветят его тайны.

Шимон очистил старый пень от снега и поставил на него короб. Миколка вынул свою птичку, бережно завёрнутую в тонкую чистую тряпицу, усадил в мягкий снежный холмик у ближайшей ели. Прошептал несколько слов, вздохнул всей грудью, помял нервными пальцами края своих варежек. Шимон обождал, пока внук кончит свой обряд и стал вынимать из короба грифонов. В печи они слегка расплылись, и формы их изогнулись, приобретая сходство со старинными глифами. К каждой из «пересветелок» старик приделал холщовую нить, чтобы подвесить к разлапистым еловым ветвям. Смотрелись они диковинно, словно праздничные украшения. Миколка старательно помогал деду развешивать необычные «пересветелки». Душа его трепетала от восторга.

Полюбовавшись качающимися на ветру пташками-глифами, дед и внук уже было собрались возвертаться в деревню, да вдруг Шимон заметил рябь в воздухе, будто тёплый поток мазнул по глазам. Он повернулся, и чуть было не вскрикнул. Тронув Миколку за плечо, он указал мальчику на то, что узрел. Мальчик непонимающе посмотрел на деда — его глаза не видели никого и ничего по эту сторону грани. Шимон снял рукавицу, стянул варежку с ладошки Миколки, и крепко сжал её своей горячей рукой. Тут и слов особых не понадобилось — родная кровь сделала своё дело, наделив Миколку видением Шимона. Мальчик широко распахнул глаза, и рот его сам собою раскрылся в изумлении. Она была в точности как в его сне — обнажённое белое тело, раздвоенные, как у козы, копытца вместо ступней, чёрные пальцы, увенчанные ониксово-чёрными когтями, волосы, напоминающие весеннюю листву, и глаза-зеркала, в которых можно было разглядеть собственное отражение в глубоком чёрном озере без дна. Провалившись в него, уже не вынырнешь обратно…

Миколка затрясся, словно тонкий прутик на ветру. Но ветер стих, стихли и звуки, казалось, что застыло всё вокруг. «Не шелохнись», — едва слышно велел Шимон. Лесная богинка ловко наклонилась, дотронулась самыми кончиками когтей до птички, оставленной Миколкой. Миколке показалось, что птичка на миг озарилась тёплым золотистым светом, и свет этот отразился во взгляде мавки, перетекая в бездонные озёра её глаз. Миколка поклонился, и мавка повернулась. Грифоны-глифы Шимона обратили на себя её взор. Она нежно коснулась каждой птички, проводя по ним подушечками пальцев. Птахи ответили ей золотистым мерцанием, покачиваясь и словно оживая от её касаний.

«Не чудится ли это мне, не сон ли это?» — вопросил сам себя Миколка. Ему не верилось, что всё происходит наяву. Может он уже давно спит в доме, согретом старой печкой, и видит дивные сны?

Шимон низко поклонился зелёной богинке. Та склонила голову набок, словно желая получше его рассмотреть. И тоже отвесила ему глубокий поклон. Это было так странно и удивительно, что Шимон даже дышать перестал. Неужто она узрела в нём далёкое прошлое, в котором был он не простым человеком… Неужто часть той силы всё ещё бьётся в нём.

Лесная дева вытянула руку и указала наверх, в небеса, бархатным пологом распростёршиеся над ними. Звезда, одинокая и яркая, засияла над их головами, являя собой Святоч – чудо новорожденного света, знак надежды для живущих на земле, для всех, кто блуждает в темноте, и для тех, кто заплутал во тьме души. Её свет, чистый и холодный, пробивался сквозь ветви, оставляя на снегу причудливые узоры. Лес, обычно такой шумный и живой днём, теперь замер в ожидании, словно затаив дыхание. Где-то вдали послышался крик совы, и он, как эхо, растворился в ночи. В этот миг казалось, что время остановилось, а мир вокруг стал частью чего-то большего, вечного. И в этой тишине, под озарённым первой звездой Святоча небом, каждый мог почувствовать себя крошечной частицей вселенной, затерянной, но не одинокой.

Обратной дороги в деревню Миколка не запомнил, и не сумел бы сказать, сам ли шёл, или несла его неведомая сила, сгибая его колени и переставляя ему ноги. В доме всё ещё теплилась печь, и Шимон согрел немного вчерашних щей. Плюхнув в свою плошку ложку сметаны, он стал есть нарочито шумно и с большим аппетитом. Миколка, глядя на него, налил и себе щей в глиняную плошку, взял ложку, сел за стол. Тело плохо его слушалось, как одеревенелое. Щи вкусно пахли жирным петушиным мясом, сладкой морковью и сушёным укропом, но мальчик никак не мог заставить себя поесть.

— Деда, а каких ещё духов нам должно кормить? Имеются ль у тебя домовые? Я знаю, они самые разные бывают: сенник, печник, банник, коморник али подпольник… У отца с мачехой один такой на чердаке обретается, иногда шумит по ночам и тогда кто-нибудь наливает ему молока в блюдце, или оставляет краюху свежего хлеба.

— Да пошто мне домовые, ты же видел, я едва-едва сам в доме помещаюсь, — отшутился Шимон, — Не водится у меня домовых, не лажу я с ними. Сил у меня нынче мало осталось, не то, что раньше, да всё равно сам справляюсь…

Миколка задумался, вспоминая давний сон о том, что его дед — древнее божество, которого больше нет… и сон, что пришёл ему в ночь перед Святочем, в котором дед сделался великаном. «Такому и впрямь не нужны домовики, невелика будет их сила рядом с ним», — рассудил мальчик.

На деревню тихо опускалась зимняя ночь, на небе появлялось всё больше звёзд. В домах люди шумно и весело праздновали Святоч, устраивали застолья, пели и смеялись. Почти все не спали в эту ночь. Толстый серый кот снова сидел на пороге старого дома, его уши подрагивали от шума. Вдруг он заприметил необычную чёрную мышь и ринулся за ней. Мышь, словно тень, скользила между сугробами, оставляя едва заметный след. Кот, забыв о своей лени, мчался за ней во весь опор, снег хрустел под его лапами. Мышь исчезла за углом дома, и кот, запыхавшись, остановился, оглядываясь. Его чуткие уши уловили тихий смешок, похожий на звон колокольчика. Кот обернулся — мышь сидела на заборе, её глаза горели, как угольки. Кот замер, чуя неладное. Мышь мелькнула и исчезла, растворившись в ночи. Кот посидел у забора, а затем, настороженно взмахивая хвостом, вернулся к дому, где за окнами всё ещё были слышны песни и смех.