Святые грешники

Богиня плачет не потому, что слаба, а потому, что видит все зло нашего мира и не может предотвратить его.

Народная притча

***

Она бежала.

Зачем? Почему? Для чего?

Очевидно, чтобы достичь вершины небесной лестницы, дабы добраться до четырех силуэтов, которые обычно всегда ускользали от ее глаз за далекий белоснежный горизонт.

Вечно недостижимые, вечно заполоснутые толстой завесой.

Однако сегодня окружающий их туман расступился, позволяя ей наконец увидеть их.

— Подождите! — закричала она, чувствуя, как бешено клокочущее сердце грозит вот-вот выпрыгнуть из груди. — Я все еще здесь!

И вопреки всем законам этого странного сна не позволяющего ей даже коснуться их по неведомому божественному закону Луминарии, ее пальцы смогли ухватиться за локоть одного из ослепленных солнечным светом фигур.

Холод чужих наручней обжег ее пальцы леденящим душу морозом и медленно Он начал оборачиваться ей на встречу.

Ядовито белый блик мелькнул в поцелованных самим солнцем волосах незнакомца, что, пожалуй, лишь в мире таких снов мог быть предвестником несчастья, а именно... скорого пробуждения.

— Нет-нет-нет! — отчаянно закричала она, цепляясь за ускользающую картину реальности. — Пожалуйста, не уходи! Только не сейчас! Хотя бы скажи что-нибудь напоследок! Ты мой суженный? Вы все мои суженные? Как вас зовут? Откуда вы? Сколько вам лет? Почему вас четверо? Это вообще законно?

Свет становился все ярче, сон стремительно истончался, поглощая за собой и возвышавшуюся над ней фигуру прекрасного незнакомца. Последним, что ей удалось ощутить — его пальцы, на мгновение, сжавшие ее ладонь в ответном жесте.

.

.

.

Грохот.

Стон неприкрытой боли.

И холод деревянного пола.

— Кукареку! — в третий по счету раз пронзил воздух вопль деревенского петуха.

Неохотно открыв заспанные глаза, Фиан раздраженно потерла собственный лоб, которым довольно больно приложилась об пол, когда падала с кровати из-за запутавшегося вокруг нее на манер тугого кокона одеяла.

— Проклятая курица с перьями вместо мозгов! — разочарованно застонала девушка и в приступе детского разочарования ударила кулаком по полу, тут же зашипев от боли в костяшках. — Ай-яй-яй, как же так! — подув на покрасневшие участки кожи, убаюкала словно сокровище. — Негоже такой сильной воительнице ломать руку о какие-то половицы…

Удар вышел несколько сильнее того, что она рассчитывала.

— Фиан! Хватит нежиться в постели как какая-нибудь графиня! — немедленно донеся до ушей скрипучий голос бабушки снизу. — Солнце уже встало, а ты все дрыхнешь! Завтрак стынет!

«Но я почти увидела его лицо!» — подумала она со скрытым отчаянием, неуклюже выпутываясь из плена несчастного одеяльца. — «Почему, ну почему именно сейчас? Когда я наконец смогла добраться хотя бы до одного из них! Это ведь точно знак! Знак от самой Луминарии!».

Золотистые волосы и серебряные доспехи…

Образ таял также быстро, как утренний туман над болотами их деревни, но она с ревностью загнанного в ловушку зверя отчаянно цеплялась за каждую деталь. Ведь то было не просто сном, а самым настоящим предзнаменованием.

Фиан была в этом уверенна.

— Фиан! — голос Фриды стал строже. — Я не буду звать тебя в третий раз!

— Иду бабушка! — вяло отозвалась она, поднимаясь с пола и торопливо заправляя постель. — Почти готова!

«И меня зовут Фианиэль», — мысленно поправила она вредную старушку, любившую спускать внучку с небес на землю. А все потому что так звучало гораздо благороднее обычного деревенского «Фиан».

В самых глубоких мечтах ее всегда звали Фианиэль — прекрасной искательницей приключений, а может быть и вовсе утерянной принцессой, которую по ошибке оставили в этой забытой целой Империей крохотной деревушке на окраине просторных земель.

Быстро сняв ночную рубашку, Фиан натянула вместо нее просторную белую рубашку, что все равно при этом выглядела несколько натянутой в области ее груди, что заставило испустить тяжелый вздох.

С одной стороны она гордилась своими формами (ведь даже старая карга жившая с ними по соседству на улице однажды презрительно бросила ей вслед, что с «Такими формами только имперской наложницей становиться»), но с другой — они вечно мешали ей при стрельбе из лука и делали ее объектом пристального внимания со стороны деревенских парней.

«Как будто я когда-нибудь заинтересуюсь каким-нибудь подмастерьем у кузнеца или пастухом!» — оскорбленно фыркнула она, надевая потертые кожаные штаны и крепкие ботинки, завершающий самодельный наряд для охоты, которая была ее личной маленькой хитростью в попытках избежать скучных домашних обязанностей вроде пастьбы коз или прополки огорода.

Даже если она редко возвращалась домой с добычей крупнее пары тощих кроликов…

Подойдя к маленькому треснувшему зеркалу, Фиан неуклюже собрала длинные светлые волосы в высокий хвост, раздумывая о значении приснившегося сна.

«Четыре фигуры»…

Четыре потенциальных жениха? Четыре развилки судьбы? Или может быть, четыре верных соратника по приключениям, с которыми ей предстоит спасти весь мир?

Прыснув со смеху от мыслей о том, как в нее затем влюбляются все четверо, Фиан качнула длинным хвостом, разрываясь между еще даже не наступившим выбором. Конечно же, она выберет самого красивого. Или самого смелого? А может самого богатого? Хотя нет, богатство ведь занимает не самое главное место в списке женских добродетелей согласно доктрине Церкви Света…

Хотя жемчужное ожерелье на ее шее бы смотрелось весьма пикантно.

И вообще почему она должна выбирать только одного? Может, в древних книгах или старых сказаниях существует какое-нибудь пророчество, согласно которому избранной деве дозволено иметь сразу четверо мужей?

— Фиан! — голос бабушки звучал уже совсем не терпяще.

— Уже спускаюсь! — в последний раз взглянув на свое отражение, Фиан подмигнула ему и схватила с крючка у двери свою любимую кожаную сумку, расшитую грубыми рунами защиты (работа доброго кузнеца).

На деле так называемая «сумка» состояла из укрепленного сзади нее отцовского лука, который она тайком достала из-под чердака, и старом заплечном мешке с несколькими самодельными стрелами.

По короткому прибытию кухня их маленького дома встретила ее ароматами овсяной каши, домашнего меда и травяного чая.

Фрида, маленькая сухонькая женщина с обманчиво хрупким видом, уже стояла у очага, разливая приготовленное варево по деревянным мискам.

— Наконец-то, — проворчала старушка, не поднимая глаз. — Ты опять кричала во сне. Весь дом сотрясался от этих оров.

— Сегодня все было иначе, это был не просто сон, а… видение, — состроила загадочное выражение лица Фиан, беря в руки ложку. Хоть бабушка и вечно ворчала на привередливые вкусы внучки, но все равно исправно добавляла в кашу меда и немного корицы.

Фрида замерла и в ее таких же бирюзовых как у внучки омутах мелькнул не обычный насмешливый блеск, а что-то смутно похожее на тревогу.

— Видение? — обеспокоенно переспросила та. — Что за видение?

Не ожидая подобной реакции, Фиан несколько растерялась. Обычно бабушка только закатывала глаза на все упоминаемые ей «знамения» или «пророчества».

— Ну… мой сон. Тот самый, с четырьмя стражами! Сегодня ночью я смогла коснуться одного из них и даже увидеть его лицо! Часть лица. Ладно, может только волосы. Но разве это не знак, что моя судьба начала приоткрывать завесу Веймуса?

Фрида промолчала, буравя ее тяжелым взглядом, словно взвешивая вес непонятных ей тайн, пока наконец не вздохнула:

— Судьба значит… И что же, по твоему, она тебе говорит?

— Что-то великое! — с набитым ртом провозгласила Фиан. — Может быть, я наконец встречу своего суженого — прекрасного принца или благородного рыцаря! А может… — тут она понизила голос. — Сама стану героиней, как воспевают в легендах! Только представь как меня будут называть — «Фиан Непобедимая»! «Фиан Отважная»!

— Фиан Жевательная, — сухо поправила ее Фрида. — Сначала научись есть с закрытым ртом, а уже потом спасай королевства.

Фиан покрылась предательским румянцем и торопливо проглотила кашу.

— Я серьезно, бабушка. Разве ты никогда не чувствовала, что рождена для чего-то большего? Что все эти… — обвела рукой их скромное жилище. — …обыденные вещи — лишь временное пристанище на пути к настоящей жизни?

Старческие, покрытые венами руки легли на стол, дотягиваясь до одной из свободных рук девушки, отчего их обладательницу невольно поразило то, сколько же морщин и мелких шрамов покрывали эту некогда гладкую кожу.

Сколько жизней спасли руки ее бабушки?

Сколько трав собрали?

Сколько зелий приготовили?

— Фиан, — непривычно мягким тоном обратилась к ней та. — Прошу, выслушай меня внимательно. В этом мире есть вещи… вещи, которые лучше оставить забытыми. Твой отец был таким же — всегда стремился за горизонт, всегда жаждал большего. И где он сейчас?

— Может быть, он нашел то, что искал, — упрямо возразила она. — Может быть, он стал великим героем или советником самого императора! Или… или женился на прекрасной принцессе и живет теперь счастливо в замке, забыв о нас с тобой!

— Или его кости гниют в какой-нибудь безымянной канаве или самом Некроссе, — жестко пресекла дальнейшие мечты Фрида. — Но дело не в этом. Дело в том, что мир за пределами нашей деревни не такой, каким ты его себе представляешь. Он жесток, Фиан. А боги… боги редко делают что-то из доброты или милосердия. У них на все свои планы. И мы, смертные, часто оказываемся в этих планах обыкновенными пешками.

Фиан невольно вздрогнула от того с каким скептицизмом бабушка говорила о богах. Или скорее с горечью? Во всяком случае это противоречило всему, чему учила ее учили с самого детства о причитающемся почитании Луминарии и других божеств!

— Но ведь Луминария — Святая Мученица… — неуверенно отметила она, не решаясь вступать в конфронтацию.